Фандом: Гарри Поттер. Кингсли не хочет чрезмерно афишировать сотрудничество с Дамблдором.
Добавить в моё избранное
10 мин, 32 сек 185
Спи, Кинг.
— Ненавижу это прозвище, — пробормотал Кингсли, уже почти засыпая.
— Угу. Не знает сна лишь государь один. Но ты и так уже в это вляпался, так что расслабься. Спи.
Когда он проснулся, Северус был рядом — и тут же принялся повторять потолку свой последний доклад Ордену и рассказывать о положении дел в Хогвартсе. А Кингсли косил глазом на кончик упрямо вздернутого носа — и улыбался, как законченный идиот…
— Так что я там не получу? — переспросил Кингсли, выныривая из воспоминаний. — Хочешь быть сверху, так и скажи.
— Умерь свои аппетиты, маньяк, — буркнул Северус и приложил ладони к глазам, пытаясь прогнать сонливость. — Лучше расскажи, что поделывает Скримджер, а то он что-то притих. Да и Лорд, кстати, тоже, а такие совпадения ничем хорошим закончиться не могут.
В принципе, Кингсли был с этим согласен, но обмен информацией, как обычно, занял не больше получаса. Не столько потому, что рассказывать было особо не о чем, сколько потому, что оба умели отделять главное от второстепенного, да и к выводам почти всегда приходили одним и тем же, причем все чаще одновременно.
— А вот теперь, — хищно улыбнулся Северус, — я, пожалуй, воспользуюсь твоим щедрым предложением.
И Кингсли в первый раз за эти месяцы по-настоящему утонул в его глазах. За окном все стремительнее катился к лету май, дарили последнее огненное безумие отцветающие каштаны и сирень — а в черном облаке бушевала над скалистыми Шотландскими горами осенняя беспощадная гроза. Ледяные озера упрямо, не сдаваясь пружинили под напором ветра, ураганные порывы ломали, вырывали с корнями деревья — и под самыми тучами, наперекор смертоносным молниям, спорила со стихией, тянулась к скрытому темно-серым клубящимся дымом солнцу одинокая хищная птица. Северус брал его не слишком умело, но страстно и жадно, на высоких скулах горел невозможно яркий румянец — и руки вспыхивали, едва соприкасаясь с его кожей, пальцы судорожно сжимались, забирая себе жар чужого тела. Из прокушенной губы стекала по подбородку тонкая струйка крови, и в расширившихся зрачках отчетливо горело одержимое: «Мой».
— Твой, — согласно выдохнул Кингсли между стонами, и Северус рванулся вперед, еще глубже в его тело и ближе к его губам, выпивая вырванное признание, словно универсальное противоядие.
После, наблюдая за одевающимся любовником, Кинсгли, не очень уверенный, что именно хочет и может сказать, все-таки позвал:
— Северус…
— Вот только давай без патетики, — быстро перебил тот, словно прочитав его мысли — хотя применение ментальной магии Кингсли бы почувствовал. — Скоро ты, как и все, неизбежно меня возненавидишь.
— А что ты собираешься сделать, убить Дамблдора?
Северус дернулся, словно от удара, и тяжело оперся на стол, будто получил смертельную рану, и Кингсли подскочил на постели. В черных глазах снова плескалась боль, разрушительная и огромная, заслоняющая все небо и гасящая все звезды, включая солнце. Вот оно, значит, что. Но к чему расспросы? «Дамблдор ведь умирает, это очевидно любому магу с интеллектом чуть выше, чем у гиппогрифа», — припечатал знакомый ехидный баритон у него в голове. «Просто люди по большей части видят лишь то, что им хочется видеть, — горько добавил собственный внутренний голос. — Особенно в окружении парада масок и умелой, так трудно разоблачимой полуправды». И сам он не умнее окружающих, на самом-то деле. Просто так сложилось, что в это конкретное мгновение Кингсли Шеклболту хотелось верить не в неуязвимость и вечность Альбуса Дамблдора, — а в Северуса Снейпа.
— Мне нужно уходить, — ровно проговорил Северус после невозможно длинной паузы — так, будто ничего не произошло. И добавил тихо, на грани уловимого: — Убегать — все, что я на самом деле умею.
— Я знаю, — так же тихо ответил Кингсли. — Но ведь однажды ты уже вернулся. Вот и теперь… Просто — возвращайся.
— Только не говори, что будешь одиноко сидеть в кресле, смотреть в стену, пить огневиски и ждать меня, — буркнул Северус. — Не поверю.
— Правильно, — белозубо улыбнулся Кингсли, — не буду. Не в моем характере. Но я буду скучать. — Он приподнялся на локте, поймал ускользающий взгляд черных глаз и добавил: — И я очень обрадуюсь, когда ты вернешься.
Кингсли чуть подался вперед, будто передавая это уверенное, бескомпромиссное «когда» так глубоко, как только возможно — в мозг, в тело, в самое естество, — и хищную птицу в грозовом небе новым, только что рожденным аккордом осветил выглянувший из-за тучи солнечный луч.
— Ненавижу это прозвище, — пробормотал Кингсли, уже почти засыпая.
— Угу. Не знает сна лишь государь один. Но ты и так уже в это вляпался, так что расслабься. Спи.
Когда он проснулся, Северус был рядом — и тут же принялся повторять потолку свой последний доклад Ордену и рассказывать о положении дел в Хогвартсе. А Кингсли косил глазом на кончик упрямо вздернутого носа — и улыбался, как законченный идиот…
— Так что я там не получу? — переспросил Кингсли, выныривая из воспоминаний. — Хочешь быть сверху, так и скажи.
— Умерь свои аппетиты, маньяк, — буркнул Северус и приложил ладони к глазам, пытаясь прогнать сонливость. — Лучше расскажи, что поделывает Скримджер, а то он что-то притих. Да и Лорд, кстати, тоже, а такие совпадения ничем хорошим закончиться не могут.
В принципе, Кингсли был с этим согласен, но обмен информацией, как обычно, занял не больше получаса. Не столько потому, что рассказывать было особо не о чем, сколько потому, что оба умели отделять главное от второстепенного, да и к выводам почти всегда приходили одним и тем же, причем все чаще одновременно.
— А вот теперь, — хищно улыбнулся Северус, — я, пожалуй, воспользуюсь твоим щедрым предложением.
И Кингсли в первый раз за эти месяцы по-настоящему утонул в его глазах. За окном все стремительнее катился к лету май, дарили последнее огненное безумие отцветающие каштаны и сирень — а в черном облаке бушевала над скалистыми Шотландскими горами осенняя беспощадная гроза. Ледяные озера упрямо, не сдаваясь пружинили под напором ветра, ураганные порывы ломали, вырывали с корнями деревья — и под самыми тучами, наперекор смертоносным молниям, спорила со стихией, тянулась к скрытому темно-серым клубящимся дымом солнцу одинокая хищная птица. Северус брал его не слишком умело, но страстно и жадно, на высоких скулах горел невозможно яркий румянец — и руки вспыхивали, едва соприкасаясь с его кожей, пальцы судорожно сжимались, забирая себе жар чужого тела. Из прокушенной губы стекала по подбородку тонкая струйка крови, и в расширившихся зрачках отчетливо горело одержимое: «Мой».
— Твой, — согласно выдохнул Кингсли между стонами, и Северус рванулся вперед, еще глубже в его тело и ближе к его губам, выпивая вырванное признание, словно универсальное противоядие.
После, наблюдая за одевающимся любовником, Кинсгли, не очень уверенный, что именно хочет и может сказать, все-таки позвал:
— Северус…
— Вот только давай без патетики, — быстро перебил тот, словно прочитав его мысли — хотя применение ментальной магии Кингсли бы почувствовал. — Скоро ты, как и все, неизбежно меня возненавидишь.
— А что ты собираешься сделать, убить Дамблдора?
Северус дернулся, словно от удара, и тяжело оперся на стол, будто получил смертельную рану, и Кингсли подскочил на постели. В черных глазах снова плескалась боль, разрушительная и огромная, заслоняющая все небо и гасящая все звезды, включая солнце. Вот оно, значит, что. Но к чему расспросы? «Дамблдор ведь умирает, это очевидно любому магу с интеллектом чуть выше, чем у гиппогрифа», — припечатал знакомый ехидный баритон у него в голове. «Просто люди по большей части видят лишь то, что им хочется видеть, — горько добавил собственный внутренний голос. — Особенно в окружении парада масок и умелой, так трудно разоблачимой полуправды». И сам он не умнее окружающих, на самом-то деле. Просто так сложилось, что в это конкретное мгновение Кингсли Шеклболту хотелось верить не в неуязвимость и вечность Альбуса Дамблдора, — а в Северуса Снейпа.
— Мне нужно уходить, — ровно проговорил Северус после невозможно длинной паузы — так, будто ничего не произошло. И добавил тихо, на грани уловимого: — Убегать — все, что я на самом деле умею.
— Я знаю, — так же тихо ответил Кингсли. — Но ведь однажды ты уже вернулся. Вот и теперь… Просто — возвращайся.
— Только не говори, что будешь одиноко сидеть в кресле, смотреть в стену, пить огневиски и ждать меня, — буркнул Северус. — Не поверю.
— Правильно, — белозубо улыбнулся Кингсли, — не буду. Не в моем характере. Но я буду скучать. — Он приподнялся на локте, поймал ускользающий взгляд черных глаз и добавил: — И я очень обрадуюсь, когда ты вернешься.
Кингсли чуть подался вперед, будто передавая это уверенное, бескомпромиссное «когда» так глубоко, как только возможно — в мозг, в тело, в самое естество, — и хищную птицу в грозовом небе новым, только что рожденным аккордом осветил выглянувший из-за тучи солнечный луч.
Страница 3 из 3
