Фандом: Гарри Поттер. Кроссовер со скандинавской мифологией.
Добавить в моё избранное
68 мин, 27 сек 16690
От жителей он услышал, что сегодня этот танец особенно прекрасен — не от того ли, что танцевала одна-единственная, но невыразимо прекрасная душа?
Ничего. Ему было не жаль — ему было холодно. Стужа пробралась под кожу, заморозила не только одежду и волосы, но ещё что-то совсем другое, что было внутри. Было холодно и очень тихо. Сияние над его головой всё горело и горело, освещая вымерзшую до нутра землю.
Через несколько дней Том вернется в Лондон, где и скроется от прошлых ошибок, от всего, что случилось с ним раньше. Опасений Том не испытывал: по опыту он знал, что сокрыться от глаз асгардцев можно без особых усилий, и нужные заклинания он применил — ровно когда услышал вопль на асгардском празднике. Его не найдут и весной, когда стает снег, и знойным летом, и осенью с её хрупким разноцветным ковром листьев. Локи был крепко связан путами раскаяния — Том не сомневался в этом — или же реальными цепями, если ему не повезло попасться. Локи расколол свою душу, убил брата — но знал ли?
Знал ли он о Томе то, что, казалось, незаметно? Видел ли сети, которые плёл Том всё это время? Понимал и решился сам? Но зачем — от отчаяния? Или не понимал, не видел, не почувствовал в Томе душу давным-давно расколотую? Бог ли он? Бог ли Бальдр, видевший Тома так ясно, что застывала кровь? Высшее ли они или только то, что увидел в них Том поначалу? Том видел Локи — видел гордыню, властолюбие, видел сомнения и надежды, видел слабость и отчаяние, и заколдованную им самим стрелу, которая отравила Бальдра. Видел подающего стрелу Хёду. Видел падающего Бальдра. Слышал крики, плач. Не видел лишь стрелу, которая сломалась в руке, яда, который разлился недалеко на базарной площади, вытекая из треснувшего стеклянного флакона. Не видел Локи, зовущего брата по имени. И толпы, набежавшей враз, стремительно — тоже не видел.
Локи потащили во дворец, выцарапали из рук единственную стрелу из омелы, которая так и осталась невыпущенной. Бледные лица каких-то богов — Одина и Фригг. Бледное лицо Локи, ужас Бальдра — но Том Риддл ничего не видел. Ему не позволили.
Локи сидел в темнице, среди разбросанных книг, изувеченных блюд. Локи смотрел прямо перед собой — туда, где стоял его брат.
На губах — красные стежки, изуродовавшие тонкий рот. В глазах — слёзы, много, слишком много слёз, которые не были пролиты раньше.
Но были слезинки, одинокие слезинки на щеках и ладонях Бальдра, мурлыкающего под нос незатейливую песенку. Были руки, обвивавшие плечи брата. Было прощение — и светлое сияние, которое ласково укутало обоих братьев. Сияние, почти незаметное, окружающее младшего сына Одина. Сияние, которое никто не видел наверняка — но точно знали, что оно есть.
Сияние горело светло и ярко — и Том смотрел, смотрел, пока не устали глаза, и не затекла шея. Смотрел, как пестрые огни резвились на небосклоне и угасали, уступая место другим — новым. Смотрел так долго, так пристально, что потемнело в глазах.
Позади остался Хаммерфест, в который он вернется только под утро, когда закончится великое празднование и смолкнут весёлые голоса.
«Красота, красота! Скоро узрим мы младенца Христа!»
Позади остались совсем другие боги и люди, поющие гимны этим богам, и голос, призывающий страшные проклятия на голову Локи. Том оставил их позади себя, любуясь полярным сиянием.
Девять месяцев — что за срок для великих богов и простых людей? — девять месяцев, пролетевших так скоро, но в которых таилась целая жизнь и целая история. История, которой не суждено стать рассказанной вслух. Девять месяцев как срок матери, вынашивающей ребенка, — так и Том вынашивал идею, строил догадки, решался — и произвел на свет свою заветную игру. Девять месяцев как девять ветвей Игдрассиля, как девять мест, в которых они побывали, как завершение последовательности, как девять миров — непознанных и манящих.
Девять месяцев как девять дней сияния, пронесшегося над ними так скоро и потухшего в один миг, не оставив ни следа, ни памяти.
Пароход в Лондон отправлялся в следующий вечер. Значит снова качка, мороз и верная, но горячо нелюбимая мантия с меховым воротом. Тома ждало возвращение в Лондон, мистер Беркс, новая работа и поиски медальона.
Том небрежно стряхнул снежинку с плеча.
На востоке с укором догорало сияние.
… Имеется в виду легенда об убийстве Бальдра богом Локи — по легендам, его мать Фригг, узнав пророчество о смерти сына, взяла клятву с каждого металла, с каждого камня, с каждого растения, с каждого зверя, с каждой птицы и с каждой рыбы в том, что никто из них не причинит вреда Бальдру. Но Локи, узнав, что Фригг ещё не взяла клятвы с омелы, сделал из этого растения стрелу и хитростью заставил слепого Хёда выстрелить в Бальдра. Стрела попала точно в сердце. Том хочет провести аллюзию между легендой и своей задумкой.
… Строки взяты из либретто балета «Пер Гюнт» Эдварда Грига.
Ничего. Ему было не жаль — ему было холодно. Стужа пробралась под кожу, заморозила не только одежду и волосы, но ещё что-то совсем другое, что было внутри. Было холодно и очень тихо. Сияние над его головой всё горело и горело, освещая вымерзшую до нутра землю.
Через несколько дней Том вернется в Лондон, где и скроется от прошлых ошибок, от всего, что случилось с ним раньше. Опасений Том не испытывал: по опыту он знал, что сокрыться от глаз асгардцев можно без особых усилий, и нужные заклинания он применил — ровно когда услышал вопль на асгардском празднике. Его не найдут и весной, когда стает снег, и знойным летом, и осенью с её хрупким разноцветным ковром листьев. Локи был крепко связан путами раскаяния — Том не сомневался в этом — или же реальными цепями, если ему не повезло попасться. Локи расколол свою душу, убил брата — но знал ли?
Знал ли он о Томе то, что, казалось, незаметно? Видел ли сети, которые плёл Том всё это время? Понимал и решился сам? Но зачем — от отчаяния? Или не понимал, не видел, не почувствовал в Томе душу давным-давно расколотую? Бог ли он? Бог ли Бальдр, видевший Тома так ясно, что застывала кровь? Высшее ли они или только то, что увидел в них Том поначалу? Том видел Локи — видел гордыню, властолюбие, видел сомнения и надежды, видел слабость и отчаяние, и заколдованную им самим стрелу, которая отравила Бальдра. Видел подающего стрелу Хёду. Видел падающего Бальдра. Слышал крики, плач. Не видел лишь стрелу, которая сломалась в руке, яда, который разлился недалеко на базарной площади, вытекая из треснувшего стеклянного флакона. Не видел Локи, зовущего брата по имени. И толпы, набежавшей враз, стремительно — тоже не видел.
Локи потащили во дворец, выцарапали из рук единственную стрелу из омелы, которая так и осталась невыпущенной. Бледные лица каких-то богов — Одина и Фригг. Бледное лицо Локи, ужас Бальдра — но Том Риддл ничего не видел. Ему не позволили.
Локи сидел в темнице, среди разбросанных книг, изувеченных блюд. Локи смотрел прямо перед собой — туда, где стоял его брат.
На губах — красные стежки, изуродовавшие тонкий рот. В глазах — слёзы, много, слишком много слёз, которые не были пролиты раньше.
Но были слезинки, одинокие слезинки на щеках и ладонях Бальдра, мурлыкающего под нос незатейливую песенку. Были руки, обвивавшие плечи брата. Было прощение — и светлое сияние, которое ласково укутало обоих братьев. Сияние, почти незаметное, окружающее младшего сына Одина. Сияние, которое никто не видел наверняка — но точно знали, что оно есть.
Сияние горело светло и ярко — и Том смотрел, смотрел, пока не устали глаза, и не затекла шея. Смотрел, как пестрые огни резвились на небосклоне и угасали, уступая место другим — новым. Смотрел так долго, так пристально, что потемнело в глазах.
Позади остался Хаммерфест, в который он вернется только под утро, когда закончится великое празднование и смолкнут весёлые голоса.
«Красота, красота! Скоро узрим мы младенца Христа!»
Позади остались совсем другие боги и люди, поющие гимны этим богам, и голос, призывающий страшные проклятия на голову Локи. Том оставил их позади себя, любуясь полярным сиянием.
Девять месяцев — что за срок для великих богов и простых людей? — девять месяцев, пролетевших так скоро, но в которых таилась целая жизнь и целая история. История, которой не суждено стать рассказанной вслух. Девять месяцев как срок матери, вынашивающей ребенка, — так и Том вынашивал идею, строил догадки, решался — и произвел на свет свою заветную игру. Девять месяцев как девять ветвей Игдрассиля, как девять мест, в которых они побывали, как завершение последовательности, как девять миров — непознанных и манящих.
Девять месяцев как девять дней сияния, пронесшегося над ними так скоро и потухшего в один миг, не оставив ни следа, ни памяти.
Пароход в Лондон отправлялся в следующий вечер. Значит снова качка, мороз и верная, но горячо нелюбимая мантия с меховым воротом. Тома ждало возвращение в Лондон, мистер Беркс, новая работа и поиски медальона.
Том небрежно стряхнул снежинку с плеча.
На востоке с укором догорало сияние.
… Имеется в виду легенда об убийстве Бальдра богом Локи — по легендам, его мать Фригг, узнав пророчество о смерти сына, взяла клятву с каждого металла, с каждого камня, с каждого растения, с каждого зверя, с каждой птицы и с каждой рыбы в том, что никто из них не причинит вреда Бальдру. Но Локи, узнав, что Фригг ещё не взяла клятвы с омелы, сделал из этого растения стрелу и хитростью заставил слепого Хёда выстрелить в Бальдра. Стрела попала точно в сердце. Том хочет провести аллюзию между легендой и своей задумкой.
… Строки взяты из либретто балета «Пер Гюнт» Эдварда Грига.
Страница 19 из 20
