Фандом: Гарри Поттер. Восьмиклассники средней школы имени космонавта-героя Юрия Хогвартова города Советска готовятся к первому школьному новогоднему вечеру в их жизни.
Добавить в моё избранное
55 мин, 17 сек 671
— А я игрушку с елки без спроса снял, — объяснил он, осторожно трогая пальцем приклеенные осколки.
— Разве твой папа может заметить, что не хватает одной игрушки? — удивилась Герминэ.
— Наверное, уже заметил, — прогундосил Ромка. — У нас все остальные игрушки — картонные… — он наконец оторвался от созерцания шедевра стенгазетного искусства и посмотрел на Герминэ. — Ты такая красивая! — вдруг ляпнул Ромка ни с того, ни с сего.
Герминэ от удивления даже перестала мучить свои волосы.
— Да? — хмыкнула она насмешливо. — И что же во мне красивого?
Вопрос Герминэ привел Ромку в замешательство. Он замялся, зачем-то посмотрел на свои ноги в заштопанных носках, потом — на клеши, синевшие в полумраке шкафа, почесал в затылке, как всегда делал на уроках у доски, и в конце концов, призвав на помощь все свое мальчишеское красноречие, выдал:
— У тебя красивый нос!
Герминэ, которая как раз рассматривала свое отражение в профиль и, как всегда, расстраивалась из-за своего большого носа, ворча про себя: «Чего еще ждать от природы, если у тебя фамилия Гренджирян?», совсем сникла. Заметив, что его комплимент отчего-то не привел Герминэ в восторг, Ромка поспешно добавил:
— Честно, очень красивый. У тебя самый красивый нос в классе. Ни у кого из девочек нет такого носа…
Несмотря на Ромкины старания, Герминэ по-прежнему не выказывала никакой радости, и бедный мальчишка, совсем расстроившись, замолк. Он чувствовал, что ляпнул что-то не то и, сам того не желая, обидел подругу, но сколько бы Ромка ни думал, сколько бы ни напрягал свои извилины (что само по себе было для него трудной и непривычной работой), он не мог понять, что сделал не так. Поэтому Рома принял весьма мудрое решение ничего больше не говорить, чтобы не рассердить Герминэ еще сильнее.
Ромка стойко молчал все время, пока ждал, когда Герминэ оденется — он даже удержался и не сказал, какие смешные у нее штаны, хотя ему очень хотелось; молчал, пока они спускались по лестнице, и Герминэ, чувствовавшая себя неуверенно в маминых туфлях на высокой платформе, висла на Ромке, а сам Ромка со страхом косился на соседские двери и отчаянно боялся, что из какой-нибудь из них может выскочить мама Севера Анатольевича; молчал, когда они пошли через дворы и оказались у чудесной заледенелой тропинки, на которой Ромке так хотелось покататься… Герминэ тоже молчала — отчасти от того, что ей было трудно идти на каблуках по обледенелым кочкам и колдобинам, отчасти от того, что новогодние праздники начинались совсем не так, как ей мечталось: она шла на вечер не с прекрасным принцем (вроде Криса Нормана, в которого Герминэ влюбилась с первого взгляда еще в прошлом году, когда увидела его в «Мелодиях и ритмах зарубежной эстрады), а с одноклассником, да еще и с самым неказистым. Она косилась на Ромкин ранец, каких уже никто не носил, на его драповое пальтишко, когда все остальные ребята уже носили модные японские куртки на синтепоне, на его руки в цыпках, рыжие ресницы, покрасневший на морозе, обсыпанный веснушками курносый нос, и думала только о том, как бы никто из знакомых — особенно из старших классов — не увидел их вместе (и — что самое страшное — не решил, что они с Ромкой — парочка). Поэтому, когда они подошли к школьным воротам, Герминэ на свой страх и риск отцепилась от Ромки и пошла сама, то и дело поскальзываясь.»
Ромка было потрусил за ней, но Герминэ бросила ему через плечо:
— Не ходи за мной, что пристал! Иди лучше стенгазету в зал повесь, и так из-за тебя опоздали.
— Но это же ты медленно шла на каблуках, — растерянно пробормотал Ромка, не ожидав от подруги такого предательства.
Но Герминэ уже скинула капюшон, взмахнула кудрями и, стараясь идти легкой походкой от бедра, прошла мимо кучки старшеклассников, которые толпились на лестнице, и зашла в школу, даже не оглянувшись на Ромку.
Рома вздохнул, поморгал, пошмыгал замерзшим носом и поплелся в спортзал, на ходу разворачивая осыпавшуюся блестками стенгазету.
Но Минерва Ибрагимовна, взобравшись на сцену, отобрала у Марика микрофон и прокричала в него, отчего микрофон пронзительно запищал, и у всех, кто был в зале, едва не заложило уши:
— Ребята!
— Разве твой папа может заметить, что не хватает одной игрушки? — удивилась Герминэ.
— Наверное, уже заметил, — прогундосил Ромка. — У нас все остальные игрушки — картонные… — он наконец оторвался от созерцания шедевра стенгазетного искусства и посмотрел на Герминэ. — Ты такая красивая! — вдруг ляпнул Ромка ни с того, ни с сего.
Герминэ от удивления даже перестала мучить свои волосы.
— Да? — хмыкнула она насмешливо. — И что же во мне красивого?
Вопрос Герминэ привел Ромку в замешательство. Он замялся, зачем-то посмотрел на свои ноги в заштопанных носках, потом — на клеши, синевшие в полумраке шкафа, почесал в затылке, как всегда делал на уроках у доски, и в конце концов, призвав на помощь все свое мальчишеское красноречие, выдал:
— У тебя красивый нос!
Герминэ, которая как раз рассматривала свое отражение в профиль и, как всегда, расстраивалась из-за своего большого носа, ворча про себя: «Чего еще ждать от природы, если у тебя фамилия Гренджирян?», совсем сникла. Заметив, что его комплимент отчего-то не привел Герминэ в восторг, Ромка поспешно добавил:
— Честно, очень красивый. У тебя самый красивый нос в классе. Ни у кого из девочек нет такого носа…
Несмотря на Ромкины старания, Герминэ по-прежнему не выказывала никакой радости, и бедный мальчишка, совсем расстроившись, замолк. Он чувствовал, что ляпнул что-то не то и, сам того не желая, обидел подругу, но сколько бы Ромка ни думал, сколько бы ни напрягал свои извилины (что само по себе было для него трудной и непривычной работой), он не мог понять, что сделал не так. Поэтому Рома принял весьма мудрое решение ничего больше не говорить, чтобы не рассердить Герминэ еще сильнее.
Ромка стойко молчал все время, пока ждал, когда Герминэ оденется — он даже удержался и не сказал, какие смешные у нее штаны, хотя ему очень хотелось; молчал, пока они спускались по лестнице, и Герминэ, чувствовавшая себя неуверенно в маминых туфлях на высокой платформе, висла на Ромке, а сам Ромка со страхом косился на соседские двери и отчаянно боялся, что из какой-нибудь из них может выскочить мама Севера Анатольевича; молчал, когда они пошли через дворы и оказались у чудесной заледенелой тропинки, на которой Ромке так хотелось покататься… Герминэ тоже молчала — отчасти от того, что ей было трудно идти на каблуках по обледенелым кочкам и колдобинам, отчасти от того, что новогодние праздники начинались совсем не так, как ей мечталось: она шла на вечер не с прекрасным принцем (вроде Криса Нормана, в которого Герминэ влюбилась с первого взгляда еще в прошлом году, когда увидела его в «Мелодиях и ритмах зарубежной эстрады), а с одноклассником, да еще и с самым неказистым. Она косилась на Ромкин ранец, каких уже никто не носил, на его драповое пальтишко, когда все остальные ребята уже носили модные японские куртки на синтепоне, на его руки в цыпках, рыжие ресницы, покрасневший на морозе, обсыпанный веснушками курносый нос, и думала только о том, как бы никто из знакомых — особенно из старших классов — не увидел их вместе (и — что самое страшное — не решил, что они с Ромкой — парочка). Поэтому, когда они подошли к школьным воротам, Герминэ на свой страх и риск отцепилась от Ромки и пошла сама, то и дело поскальзываясь.»
Ромка было потрусил за ней, но Герминэ бросила ему через плечо:
— Не ходи за мной, что пристал! Иди лучше стенгазету в зал повесь, и так из-за тебя опоздали.
— Но это же ты медленно шла на каблуках, — растерянно пробормотал Ромка, не ожидав от подруги такого предательства.
Но Герминэ уже скинула капюшон, взмахнула кудрями и, стараясь идти легкой походкой от бедра, прошла мимо кучки старшеклассников, которые толпились на лестнице, и зашла в школу, даже не оглянувшись на Ромку.
Рома вздохнул, поморгал, пошмыгал замерзшим носом и поплелся в спортзал, на ходу разворачивая осыпавшуюся блестками стенгазету.
Параграф 5. Первый мужчина
Наконец двери спортзала широко распахнулись, и школьники, разгоряченные ожиданием, повалили в зал, толкаясь и отдавливая друг другу ноги и штанины клеш. Девчонки завизжали, парни радостно загоготали, а мальчишки из школьного ВИА, уже не дожидаясь, пока все войдут в зал, вразнобой, но зато с большим энтузиазмом, ко всеобщему восторгу заиграли «LivingNextDoorToAlice». Толпа вынесла Герминэ прямо к импровизированной сцене; красные носки Малфоядзе, увлеченно наяривавшего на ударной установке, оказались прямо перед носом у Герминэ. Особо смелые старшеклассники уже начали пританцовывать, а Марик Флинтшпун, Олег Вудов, Серега Дигорев и Давид Малфоядзе все вместе жахнули заводной припев про «некст дор ту Элис».Но Минерва Ибрагимовна, взобравшись на сцену, отобрала у Марика микрофон и прокричала в него, отчего микрофон пронзительно запищал, и у всех, кто был в зале, едва не заложило уши:
— Ребята!
Страница 11 из 17
