Мои родители и их родители — все родом из Воркуты. А я до пятнадцати лет города этого не видел, потому что меня туда не возили и всячески отговаривали от визитов к старикам — бабке с дедом, — живших там до самой смерти. «Почему ты так ненавидишь свой город?» — удивленно приставал я к маме. А она рассказывала, что рядом с шахтой, где работали почти все мужчины из округи, было старое кладбище, наводившее ужас на местных обитателей. Якобы там видели мертвецов, покидающих свои могилы прямо на глазах у пришедших навестить покойных родственников воркутинцев…
Добавить в моё избранное
7 мин, 48 сек 210
Мне до смерти хотелось там побывать и главное — пофотографировать! Вдруг повезет, думал я, и кто-то с того света покажется мне! Эти снимки сделают меня знаменитым! Дурак, конечно, но и лет-то мне было всего пятнадцать. Хотелось острых ощущений, как любому мальчишке. Я попросил моих новых друзей устроить мне экскурсию на кладбище: мол, наслышан о всяких чудесах! Они пожали плечами: до него тащиться три километра. Не лень, так сходим…
И вот пришли мы на то самое литовское кладбище. Собственно, оно не только литовское, хотя самая приметная его могила — памятник какому-то князю с надписью на литовском языке: «Мать-Литва плачет о тебе». Да, в здешнем «Воркутлаге» их было много — сынов, по которым плакали Литва, Латвия, Эстония и Западная Украина…
Этот ад прошли десятки тысяч человек с территорий, занятых в 1939 году, а потом сюда же стали отправлять немцев — нет, не пленных, а вполне преданных СССР, только с началом войны все они превратились во врагов. Среди друзей моего деда, кстати, был литовец по имени Эдгар — его предки попали в Воркуту по этапу, а освободившись, остались там жить. Сам же Эдгар родился уже в Вильнюсе, но каждый год приезжал в эти суровые края за Полярным кругом, чтобы положить цветы на родные могилы.
Таких историй в этом городе сотни, тысячи… Но у этих узников все же были могилы, а сколько людей остались просто брошенными лежать в мерзлой земле под снегом и ягелем! Что ж тут странного, если подумать, в том, что эти души не знают успокоения. И ходят их призраки по вымирающему городу, и ищут своих палачей… А может, тех, кто остался из их родни, чтобы напомнить о себе? На кладбище я увидел множество православных крестов рядом с католическими. А став взрослым, прочел столько трагических историй простых русских мужиков, священников и учителей, рабочих и врачей, здесь погребенных!
Тогда же, в пятнадцать лет, я с упоением слушал, как один парнишка из новых моих знакомых рассказывал о том, как расширяли шахту в поселке Юр-Шор. Просто перекопали соседнее кладбище, сминая ковшом экскаватора черепа и кости похороненных здесь несчастных. Вот же люди! Им все нипочем! Они и покойников готовы выбросить на помойку! А ведь там лежали не только политзаключенные, но и вольнонаемные и местные — вполне возможно, родственники тех, кто колесами грузовиков крошил эти кости в прах.
Вот когда кладбище потревожили, и начались видения у местных. Или вернее, стали мертвецы выходить… Надо полагать, таким образом они покоя требовали, а может, справедливости. Испокон веков существовала традиция хоронить усопших в стороне от жилья и уважительно относиться к погостам. Наши предки знали, что разорение кладбища может навлечь беду. А мы забыли. И потому на себя надо пенять, а не на призраков, которые пугают нас.
В конце 40-х годов прошлого века местный шахтер получил срок за то, что рассказал о призраках, что явились к нему под землей. Его тут же в каталажку — за попытку сеять панику и распространять враждебную идеологию. Хотя какая у тех привидений идеология! Они точно не создавали контрреволюционной группы, не выведывали секретной информации о тоннелях шахты и не готовили терактов…
Звали того шахтера Иван Храпов, он был дедом одного из парней, что рассказывали мне эту историю. И отсидел он до 1953-го, до самой смерти Сталина. А последний случай появления покойников приключился здесь в начале 60-х годов прошлого века, на танцах в местном клубе. Когда сторож, проводив всю молодежь по домам около полуночи, стал запирать двери, вдруг кто-то стал душить его.
Сторож был, несмотря на возраст, мужик здоровый. Он извернулся и сам схватил нападавшего: но тут же и одернул руки. Да еще и удар едва его не хватил! Перед мужиком стоял бледный как полотно труп — именно труп! У него были пустые глазницы и почти сгнившая кожа на щеках. Мертвец угрожающе скалился пустым ртом.
Бедный старик пустился наутек с диким воплем, а утром уволился с работы и больше в тот клуб не ходил — ни ночью, ни днем. А вот молодежь, услышав его рассказ, стала там дежурить чуть ли не круглосуточно — смельчаки! Выпьют для храбрости и давай с шутками-прибаутками вокруг клуба ходить. На третью, что ли, ночь один из этих парней увидел полупрозрачную фигуру человека, но другие заметить ее не успели, а потому решили, что он портвейна просто перебрал.
Почему после 1960-го не приходят пугать воркутинцев покойники? Думаю, потому что примерно в то время бывший политзаключенный Юр-Шора установил на кладбище первый памятный знак, общий для всех погибших. Мама моя, во всяком случае, именно так и говорила: «Перестали гости с того света к нам ходить, успокоились, видно, им этот знак уважения понравился». Я видел, кстати, этот простой деревянный столб, укрепленный в основании бетонной подушкой, на которой выдавлены цифры «1953».
А позже, в 1992-м по-моему, воркутинский «Мемориал» вместе с бывшими политзаключенными из Литвы, Латвии и Эстонии водрузили на кладбище еще один деревянный памятный крест с табличкой:«Вечная память погибшим за свободу и человеческое достоинство».
И вот пришли мы на то самое литовское кладбище. Собственно, оно не только литовское, хотя самая приметная его могила — памятник какому-то князю с надписью на литовском языке: «Мать-Литва плачет о тебе». Да, в здешнем «Воркутлаге» их было много — сынов, по которым плакали Литва, Латвия, Эстония и Западная Украина…
Этот ад прошли десятки тысяч человек с территорий, занятых в 1939 году, а потом сюда же стали отправлять немцев — нет, не пленных, а вполне преданных СССР, только с началом войны все они превратились во врагов. Среди друзей моего деда, кстати, был литовец по имени Эдгар — его предки попали в Воркуту по этапу, а освободившись, остались там жить. Сам же Эдгар родился уже в Вильнюсе, но каждый год приезжал в эти суровые края за Полярным кругом, чтобы положить цветы на родные могилы.
Таких историй в этом городе сотни, тысячи… Но у этих узников все же были могилы, а сколько людей остались просто брошенными лежать в мерзлой земле под снегом и ягелем! Что ж тут странного, если подумать, в том, что эти души не знают успокоения. И ходят их призраки по вымирающему городу, и ищут своих палачей… А может, тех, кто остался из их родни, чтобы напомнить о себе? На кладбище я увидел множество православных крестов рядом с католическими. А став взрослым, прочел столько трагических историй простых русских мужиков, священников и учителей, рабочих и врачей, здесь погребенных!
Тогда же, в пятнадцать лет, я с упоением слушал, как один парнишка из новых моих знакомых рассказывал о том, как расширяли шахту в поселке Юр-Шор. Просто перекопали соседнее кладбище, сминая ковшом экскаватора черепа и кости похороненных здесь несчастных. Вот же люди! Им все нипочем! Они и покойников готовы выбросить на помойку! А ведь там лежали не только политзаключенные, но и вольнонаемные и местные — вполне возможно, родственники тех, кто колесами грузовиков крошил эти кости в прах.
Вот когда кладбище потревожили, и начались видения у местных. Или вернее, стали мертвецы выходить… Надо полагать, таким образом они покоя требовали, а может, справедливости. Испокон веков существовала традиция хоронить усопших в стороне от жилья и уважительно относиться к погостам. Наши предки знали, что разорение кладбища может навлечь беду. А мы забыли. И потому на себя надо пенять, а не на призраков, которые пугают нас.
В конце 40-х годов прошлого века местный шахтер получил срок за то, что рассказал о призраках, что явились к нему под землей. Его тут же в каталажку — за попытку сеять панику и распространять враждебную идеологию. Хотя какая у тех привидений идеология! Они точно не создавали контрреволюционной группы, не выведывали секретной информации о тоннелях шахты и не готовили терактов…
Звали того шахтера Иван Храпов, он был дедом одного из парней, что рассказывали мне эту историю. И отсидел он до 1953-го, до самой смерти Сталина. А последний случай появления покойников приключился здесь в начале 60-х годов прошлого века, на танцах в местном клубе. Когда сторож, проводив всю молодежь по домам около полуночи, стал запирать двери, вдруг кто-то стал душить его.
Сторож был, несмотря на возраст, мужик здоровый. Он извернулся и сам схватил нападавшего: но тут же и одернул руки. Да еще и удар едва его не хватил! Перед мужиком стоял бледный как полотно труп — именно труп! У него были пустые глазницы и почти сгнившая кожа на щеках. Мертвец угрожающе скалился пустым ртом.
Бедный старик пустился наутек с диким воплем, а утром уволился с работы и больше в тот клуб не ходил — ни ночью, ни днем. А вот молодежь, услышав его рассказ, стала там дежурить чуть ли не круглосуточно — смельчаки! Выпьют для храбрости и давай с шутками-прибаутками вокруг клуба ходить. На третью, что ли, ночь один из этих парней увидел полупрозрачную фигуру человека, но другие заметить ее не успели, а потому решили, что он портвейна просто перебрал.
Почему после 1960-го не приходят пугать воркутинцев покойники? Думаю, потому что примерно в то время бывший политзаключенный Юр-Шора установил на кладбище первый памятный знак, общий для всех погибших. Мама моя, во всяком случае, именно так и говорила: «Перестали гости с того света к нам ходить, успокоились, видно, им этот знак уважения понравился». Я видел, кстати, этот простой деревянный столб, укрепленный в основании бетонной подушкой, на которой выдавлены цифры «1953».
А позже, в 1992-м по-моему, воркутинский «Мемориал» вместе с бывшими политзаключенными из Литвы, Латвии и Эстонии водрузили на кладбище еще один деревянный памятный крест с табличкой:«Вечная память погибшим за свободу и человеческое достоинство».
Страница 2 из 3
