Замок на скалистом отроге близ Чимитирула не все время стоял пустым: раз, а то и два раза в сотню лет появлялся в нем новый хозяин. Все одинаково случалось — поначалу вспыхивал в ночном оконце свет, к утру гас, и так — из ночи в ночь…
Добавить в моё избранное
9 мин, 22 сек 177
Потом замечали на рынке нового покупателя — нездешнего, местные-то все друг друга в лицо знали, — тот бродил по рядам, приценивался, набирал еды на одного, складывал в корзину. Был пришелец обычно умом небогат, нелюдим, зачастую ущербен — хром, горбат или на лик уродлив, но чтобы силой обижен — никогда. Торговцы провожали такого мрачными взорами, прочие покупатели — сторонились, всем понятно было, к чему клонится. А уж как начинали пропадать в округе люди — любому тугодуму стало б ясно, что дело нечисто, в Чимитируле же обитатели на глупость не жаловались. Прижимисты порой бывали, неторопливы, но основательны. Чужаков недолюбливали. И летучих мышей не боялись. Знали, как с ними справляться.
Что Брашов? До него далече, со своими бедами надо самим разбираться. Серебра наплавить да ружейных пуль из него отлить — с этим кузнец управится, а уж заточить кол из осиновой жерди — вовсе дело нехитрое. Главное — собраться скопом, это полдела. А другая половина — решиться. Ведь всегда нужно все взвесить, чтобы ошибки случайной не вышло: одно — нежить извести, а другое — на дворянина по недомыслию покуситься; в последнем случае с головой на законном основании распрощаешься.
Чужаки в Чимитируле редки были: откуда ж им там густо водиться? — но и вовсе без них тоже не обходилось. Кочевал иной раз мимолетный цыганский табор, шумел, пестрел тряпьем. После смерти старого священника новый направлялся в приход волей митрополита: церковь — не мельница, по наследству не передается.
Ну, и хозяева замка, конечно.
Вскоре после того, как вместо дряхлого пастыря, прибранного в свой срок господом, стал приходским батюшкой крепкий отец Михай, загорелся в древнем замке огонек. Многие наблюдали свет недоброго окна; поди ж ты — казалось бы, что в поздний час положено людям спать, ан нет — поутру выяснилось: кто его только ни видел!
Вздыхали селяне, супились. Как всегда, тешились пустой надеждой: вдруг — не новый владетель объявился, а бродяги шалили? Где там! На другую ночь вновь светило. И на третью тоже.
А уж как приковылял на рыночную площадь детина — сам из себя перекореженный, лапы, что у медведя, — так ясно стало: дождались!
Походил слуга по рядам, съестного накупил. Покидал в мешок, взвалил на кривое плечо. Вроде, и мешок велик — да ведь и работничек не мал. Поди, сам все и умнет. Нужна ль его хозяину грубая пища?
Веселья в селе разом поубавилось. Те, у кого дома в сторону гор смотрели, повыскакивали — кто на тырнац, кто на придвор; следили, как слуга с мешком удалялся.
Неделя миновала, другая. Ничего не происходило — горело полуночное оконце, являлся за покупками уродливый слуга. Даже имя его стало известно — Шербан. А вот какому хозяину он служил — про то никто не ведал, кряхтел Шербан и отвечал расспрашивавшим неразборчиво.
— Может, и обойдется? — вопрошал сам себя староста, окруженный селянами.
Не обошлось.
На третью неделю пропала Разванова дочка. Переполошился Чимитирул. Дети здесь и в спокойные времена терялись, спору нет. Но когда в замке кто-то поселился — это уж событие особое. Искали девчушку, в лесок бегали, шарили в речке.
— Зряшная затея, — вздыхали старики. — Живой не сыщем. Сама собой объявится.
И правы деды оказались, и не правы.
Живую девчонку ни у реки, ни в лесном овраге не нашли. Но и тела ее не обнаружили.
— Неправильно это, — бубнили деды, головами трясли.
Разван едва ума не лишился. Жена его с лица спала, сидела в чиндэ у погасшей печи, пустыми глазами пялилась в стену.
— Нужно в замок идти! — бросился Разван к старосте. — Засел в нем кровосос…
Тот мялся, глаза отводил:
— Может, дочка еще вернется?
А раньше возвращались? Сказывали, будто знавали такие случаи… Только кто ж им был рад?
Допек Разван старосту.
Староста — к отцу Михаю:
— Видно, придется насчет упыря дознание вести.
Вздрогнул священник, но с собой совладал:
— Если так, то бог нам в помощь.
— Людей поднимать сразу не станем. Мало ли что? Днем в замок явимся.
Кивнул отец Михай задумчиво: есть резон.
В полдень добрались до замка трое: священник, староста да кузнец. Кузнеца зазвали для уверенности — силен, как черт! — и для солидности: ковалей на селе всегда уважают.
Брякнул староста кольцом в запертые ворота. Никто не отозвался.
Брякнул в другой раз. Тишина.
Священник стоял позади всех.
Кузнец, сплюнув солидно, громыхнул кулаком по створке: «С петель ее, разве, снять?»
Замахал на него староста руками:
— Погоди!
Захрустели башмаки за воротами, приоткрылось окошко, в ладонь величиной.
— Кто? — прохрипел Шербан.
— Скажи хозяину, что явились к нему гости из села — высказать уважение, — приосанился староста.
— Спит.
Что Брашов? До него далече, со своими бедами надо самим разбираться. Серебра наплавить да ружейных пуль из него отлить — с этим кузнец управится, а уж заточить кол из осиновой жерди — вовсе дело нехитрое. Главное — собраться скопом, это полдела. А другая половина — решиться. Ведь всегда нужно все взвесить, чтобы ошибки случайной не вышло: одно — нежить извести, а другое — на дворянина по недомыслию покуситься; в последнем случае с головой на законном основании распрощаешься.
Чужаки в Чимитируле редки были: откуда ж им там густо водиться? — но и вовсе без них тоже не обходилось. Кочевал иной раз мимолетный цыганский табор, шумел, пестрел тряпьем. После смерти старого священника новый направлялся в приход волей митрополита: церковь — не мельница, по наследству не передается.
Ну, и хозяева замка, конечно.
Вскоре после того, как вместо дряхлого пастыря, прибранного в свой срок господом, стал приходским батюшкой крепкий отец Михай, загорелся в древнем замке огонек. Многие наблюдали свет недоброго окна; поди ж ты — казалось бы, что в поздний час положено людям спать, ан нет — поутру выяснилось: кто его только ни видел!
Вздыхали селяне, супились. Как всегда, тешились пустой надеждой: вдруг — не новый владетель объявился, а бродяги шалили? Где там! На другую ночь вновь светило. И на третью тоже.
А уж как приковылял на рыночную площадь детина — сам из себя перекореженный, лапы, что у медведя, — так ясно стало: дождались!
Походил слуга по рядам, съестного накупил. Покидал в мешок, взвалил на кривое плечо. Вроде, и мешок велик — да ведь и работничек не мал. Поди, сам все и умнет. Нужна ль его хозяину грубая пища?
Веселья в селе разом поубавилось. Те, у кого дома в сторону гор смотрели, повыскакивали — кто на тырнац, кто на придвор; следили, как слуга с мешком удалялся.
Неделя миновала, другая. Ничего не происходило — горело полуночное оконце, являлся за покупками уродливый слуга. Даже имя его стало известно — Шербан. А вот какому хозяину он служил — про то никто не ведал, кряхтел Шербан и отвечал расспрашивавшим неразборчиво.
— Может, и обойдется? — вопрошал сам себя староста, окруженный селянами.
Не обошлось.
На третью неделю пропала Разванова дочка. Переполошился Чимитирул. Дети здесь и в спокойные времена терялись, спору нет. Но когда в замке кто-то поселился — это уж событие особое. Искали девчушку, в лесок бегали, шарили в речке.
— Зряшная затея, — вздыхали старики. — Живой не сыщем. Сама собой объявится.
И правы деды оказались, и не правы.
Живую девчонку ни у реки, ни в лесном овраге не нашли. Но и тела ее не обнаружили.
— Неправильно это, — бубнили деды, головами трясли.
Разван едва ума не лишился. Жена его с лица спала, сидела в чиндэ у погасшей печи, пустыми глазами пялилась в стену.
— Нужно в замок идти! — бросился Разван к старосте. — Засел в нем кровосос…
Тот мялся, глаза отводил:
— Может, дочка еще вернется?
А раньше возвращались? Сказывали, будто знавали такие случаи… Только кто ж им был рад?
Допек Разван старосту.
Староста — к отцу Михаю:
— Видно, придется насчет упыря дознание вести.
Вздрогнул священник, но с собой совладал:
— Если так, то бог нам в помощь.
— Людей поднимать сразу не станем. Мало ли что? Днем в замок явимся.
Кивнул отец Михай задумчиво: есть резон.
В полдень добрались до замка трое: священник, староста да кузнец. Кузнеца зазвали для уверенности — силен, как черт! — и для солидности: ковалей на селе всегда уважают.
Брякнул староста кольцом в запертые ворота. Никто не отозвался.
Брякнул в другой раз. Тишина.
Священник стоял позади всех.
Кузнец, сплюнув солидно, громыхнул кулаком по створке: «С петель ее, разве, снять?»
Замахал на него староста руками:
— Погоди!
Захрустели башмаки за воротами, приоткрылось окошко, в ладонь величиной.
— Кто? — прохрипел Шербан.
— Скажи хозяину, что явились к нему гости из села — высказать уважение, — приосанился староста.
— Спит.
Страница 1 из 3
