Мы с Виктором давно вместе. Во всём мире нет людей, так понимающих и дополняющих друг друга, как мы. Виктор — реалист, твердо стоящий на земле. Я же — совсем не приспособленная к жизни мечтательница, любящая придумывать разные истории.
Добавить в моё избранное
11 мин, 23 сек 322
Дом продолжает показывать мне картинки, одну за другой — стены, заляпанные красным, буроватые сгустки по всему полу, бесформенная груда старого тряпья у окна. То, что осталось от его бывшей хозяйки. Спутанная пакля сивых волос старухи напоминает мне перекати-поле. Навязчивый сладковатый запах вызывает прилив тошноты.
Я содрогаюсь от омерзения, мне слышится странный костяной стук — оказывается, это стучат мои зубы.
— Ну же, очнись, ты слишком увлеклась! — это Виктор. Он так вовремя переключает моё внимание, что я успокаиваюсь. — Пойдём. Дом больше ничего не расскажет.
Я оглядываюсь напоследок, прислушиваясь к дому. Только что он был разговорчив, но теперь отгораживается от меня, как улитка в раковине. Дом словно сожалеет, что поведал мне так много неприглядного о своей хозяйке.
Поздно. История уже родилась, и я обязательно запишу её на бумаге.
— Когда-нибудь её прочитают и испугаются, — я слышу смех Виктора и понимаю, что сижу на тёплой траве. В руках у меня крышка от термоса, от горячего чая вьётся пар.
Ароматы лета опьяняют. Медленными глотками пью терпкий сладкий напиток. Засматриваюсь на бабочек, порхающих в потоке солнечного света.
Виктор декламирует стихи. Его голос завораживает. Слёзы наворачиваются на глаза. В горле возникает спазм. Мне так никогда не прочитать…
— Зато ты будешь писать сказки, — Виктор, как всегда, угадывает мои мысли. — Ты очень талантлива.
«Талантлива, талантлива!» — слова отдаются в душе восторгом.
Оказывается, быть счастливой — это так просто!
Когда в следующий раз я хандрю, Виктор, продумывает новую поездку, вновь встряхивает меня, выводит из состояния тоскливого оцепенения.
Виктор помешан на картах и подолгу изучает их, выискивая отдалённые населённые пункты, планируя наши маршруты. В нашей области много запущенных малолюдных уголков, в которых можно почерпнуть вдохновение, повстречать дома-рассказчики.
Как-то осенью мы заехали в такую глушь, что последние километры пришлось ползти по грунтовке. Деревня осталась далеко позади. Никаких ориентиров, ни одного указателя, которые подсказали бы нам, куда мы попали. Ничего.
Моросил дождь, было тихо. Пожухлая трава и размытые, словно прорисованные тушью силуэты редких деревьев навевали грусть и необъяснимое чувство тревоги. Поддавшись ему, я раздражалась всё сильнее, я задыхалась без новой истории.
В неясный шорох дождевых капель вкрался еле различимый звук — лёгкая музыкальная трель, переливчатая и неуловимая. Такая невесомая, словно возникшая лишь в моём воображении.
«Кто-то играет на дудочке, — Виктор ответил на мой безмолвный вопрос и предложил — Пойдём, посмотрим». И мы пошли на звук.
Дом ждал нас в небольшой роще, среди высоких разросшихся деревьев. Едва увидев его издали, я уже знала — здесь мне повезёт. Мелодия больше не звучала. Я думаю, дом послал нам её как ориентир, как путеводную нить. Он искал собеседников. Хотел, чтобы его выслушали. Хотел поговорить с нами.
Трепет — смесь нетерпения, вдохновения, жажды повлекли меня вперёд. «Осторожней», — предупредил Виктор. Но я не слышала его, я спешила навстречу новой истории. Истории «Про злобного карлу».
Карла жил в одиночестве, на дальнем выезде из деревни. Был он немой — низкорослый уродец, согнутый под тяжестью горба. Его неразборчивое утробное мычание отпугивало людей. Уродливые бесформенные башмаки, которые он постоянно носил, наводили на мысль о копытах.
Единственное, чем одарила его природа — чуткий музыкальный слух и ловкие длинные пальцы. Он вырезал дудочки из прутьев вербы и продавал их за гроши. Часто сам наигрывал одному ему ведомый напев, сидя перед домом, как будто поджидая случайных прохожих. Возможно, он воображал себя Паном.
Играл карла вдохновенно. Тягучая монотонная мелодия разносилась далеко по окрестностям, завораживала, нашёптывала, манила. Её слышали только девушки и, очарованные, безропотно шли за ней в ловушку.
Дом сбивчиво рассказывал историю своего хозяина…
… Я видела крошечную грязную комнатку, разбросанную одежду, растоптанные заготовки, посечённые прутья вербы, усеявшие пол, словно кто-то неистово расправился с ними, вымещая накопившуюся ненависть. На грубо сколоченном столе лежала переломанная надвое дудочка. Чуть поодаль, в жестяной коробке помещались желтоватые заскорузлые обрубки — пальцы с выпуклыми посиневшими ногтями. Ногти были длинные, загнутые, с чёрной грязной каймой.
Сглатывая тошнотворный ком, я медленно считала — первый, второй… десятый. Все здесь! Карла больше не сможет играть, не сможет заманивать невинные жертвы в своё логово.
Карла больше ничего не сможет. Он у стены — подпирает её осевшей кучей, опустив голову, раскинув руки. С них сочится что-то красное, растекается по полу…
У меня перед глазами возникла багровая пелена, в ушах тоненько зазвенело…
Я содрогаюсь от омерзения, мне слышится странный костяной стук — оказывается, это стучат мои зубы.
— Ну же, очнись, ты слишком увлеклась! — это Виктор. Он так вовремя переключает моё внимание, что я успокаиваюсь. — Пойдём. Дом больше ничего не расскажет.
Я оглядываюсь напоследок, прислушиваясь к дому. Только что он был разговорчив, но теперь отгораживается от меня, как улитка в раковине. Дом словно сожалеет, что поведал мне так много неприглядного о своей хозяйке.
Поздно. История уже родилась, и я обязательно запишу её на бумаге.
— Когда-нибудь её прочитают и испугаются, — я слышу смех Виктора и понимаю, что сижу на тёплой траве. В руках у меня крышка от термоса, от горячего чая вьётся пар.
Ароматы лета опьяняют. Медленными глотками пью терпкий сладкий напиток. Засматриваюсь на бабочек, порхающих в потоке солнечного света.
Виктор декламирует стихи. Его голос завораживает. Слёзы наворачиваются на глаза. В горле возникает спазм. Мне так никогда не прочитать…
— Зато ты будешь писать сказки, — Виктор, как всегда, угадывает мои мысли. — Ты очень талантлива.
«Талантлива, талантлива!» — слова отдаются в душе восторгом.
Оказывается, быть счастливой — это так просто!
Когда в следующий раз я хандрю, Виктор, продумывает новую поездку, вновь встряхивает меня, выводит из состояния тоскливого оцепенения.
Виктор помешан на картах и подолгу изучает их, выискивая отдалённые населённые пункты, планируя наши маршруты. В нашей области много запущенных малолюдных уголков, в которых можно почерпнуть вдохновение, повстречать дома-рассказчики.
Как-то осенью мы заехали в такую глушь, что последние километры пришлось ползти по грунтовке. Деревня осталась далеко позади. Никаких ориентиров, ни одного указателя, которые подсказали бы нам, куда мы попали. Ничего.
Моросил дождь, было тихо. Пожухлая трава и размытые, словно прорисованные тушью силуэты редких деревьев навевали грусть и необъяснимое чувство тревоги. Поддавшись ему, я раздражалась всё сильнее, я задыхалась без новой истории.
В неясный шорох дождевых капель вкрался еле различимый звук — лёгкая музыкальная трель, переливчатая и неуловимая. Такая невесомая, словно возникшая лишь в моём воображении.
«Кто-то играет на дудочке, — Виктор ответил на мой безмолвный вопрос и предложил — Пойдём, посмотрим». И мы пошли на звук.
Дом ждал нас в небольшой роще, среди высоких разросшихся деревьев. Едва увидев его издали, я уже знала — здесь мне повезёт. Мелодия больше не звучала. Я думаю, дом послал нам её как ориентир, как путеводную нить. Он искал собеседников. Хотел, чтобы его выслушали. Хотел поговорить с нами.
Трепет — смесь нетерпения, вдохновения, жажды повлекли меня вперёд. «Осторожней», — предупредил Виктор. Но я не слышала его, я спешила навстречу новой истории. Истории «Про злобного карлу».
Карла жил в одиночестве, на дальнем выезде из деревни. Был он немой — низкорослый уродец, согнутый под тяжестью горба. Его неразборчивое утробное мычание отпугивало людей. Уродливые бесформенные башмаки, которые он постоянно носил, наводили на мысль о копытах.
Единственное, чем одарила его природа — чуткий музыкальный слух и ловкие длинные пальцы. Он вырезал дудочки из прутьев вербы и продавал их за гроши. Часто сам наигрывал одному ему ведомый напев, сидя перед домом, как будто поджидая случайных прохожих. Возможно, он воображал себя Паном.
Играл карла вдохновенно. Тягучая монотонная мелодия разносилась далеко по окрестностям, завораживала, нашёптывала, манила. Её слышали только девушки и, очарованные, безропотно шли за ней в ловушку.
Дом сбивчиво рассказывал историю своего хозяина…
… Я видела крошечную грязную комнатку, разбросанную одежду, растоптанные заготовки, посечённые прутья вербы, усеявшие пол, словно кто-то неистово расправился с ними, вымещая накопившуюся ненависть. На грубо сколоченном столе лежала переломанная надвое дудочка. Чуть поодаль, в жестяной коробке помещались желтоватые заскорузлые обрубки — пальцы с выпуклыми посиневшими ногтями. Ногти были длинные, загнутые, с чёрной грязной каймой.
Сглатывая тошнотворный ком, я медленно считала — первый, второй… десятый. Все здесь! Карла больше не сможет играть, не сможет заманивать невинные жертвы в своё логово.
Карла больше ничего не сможет. Он у стены — подпирает её осевшей кучей, опустив голову, раскинув руки. С них сочится что-то красное, растекается по полу…
У меня перед глазами возникла багровая пелена, в ушах тоненько зазвенело…
Страница 2 из 4
