Многие поступки мы совершаем единственно от беса извращённости. Мы совершаем их, ибо чувствуем, что не должны их совершать. И совершенное далеко не всегда идет нам на пользу, так же как и герою этого рассказа.
Добавить в моё избранное
8 мин, 59 сек 5655
Оно доставляло мне больше удовольствия, чем все житейские блага. Однако в конце концов наступило время, когда это приятное чувство путем едва заметных градаций превратилось в неотвязную и несносную мысль. Она была несносна, потому что неотвязна. Я ни на минуту не мог избавиться от нее. Довольно обыкновенное явление, что вас неотвязно преследует, раздаваясь в ваших ушах, или точнее в вашей памяти, какая-нибудь пошлая песенка или ничтожный оперный мотив. Если даже песенка хороша, если опера не лишена достоинств — ваше состояние ничуть не менее мучительно. Так и меня преследовала мысль о моей безопасности, и я не раз ловил себя на том, что повторяю вполголоса: «Я в безопасности».
Однажды, бродя по улицам, я заметил, что повторяю довольно громко те же слова. Из чистого дурачества я переделал их таким образом: «Я в безопасности… я в безопасности… да, если только не буду так глуп, что признаюсь в своем преступлении».
Не успел я договорить этой фразы, как холод оледенил мое сердце. Я уже был знаком по собственному опыту с этими припадками извращенности (природу которых затруднялся объяснить) и хорошо помнил, что мне никогда не удавалось справиться с ними. И эта мысль, возникшая случайно, путем самовнушения, мысль, что я могу сознаться в своем преступлении, встала передо мной, как призрак моей жертвы, и гнала меня к смерти.
Сначала я попытался стряхнуть со своей души этот кошмар. Я ускорил шаги — быстрее, быстрее наконец пустился бежать. Я испытывал безумное желание закричать во весь голос. Всякая новая волна мысли леденила меня новым ужасом, потому что… увы!… я слишком, слишком хорошо понимал, что думать в моем положении значило погибнуть. Я все ускорял свой бег. Я летел как сумасшедший по людным улицам. Поднялась тревога, за мной пустились вдогонку. Тогда-то я почувствовал, что судьба моя свершилась. Если бы я мог вырвать себе язык, я вырвал бы его… но вот грубый голос раздался в моих ушах… тяжелая рука схватила меня за плечо. Я обернулся задыхаясь. На мгновение я почувствовал припадок удушья, в глазах потемнело, голова закружилась — но тут невидимый враг точно толкнул меня в спину. Долго скрываемая тайна вырвалась из моей души.
Мне передавали потом, будто я говорил ясно, отчетливо, но с заметным экстазом, страстно, торопливо, точно боялся, что кто-нибудь прервет поток признаний, осуждавших меня на виселицу и в ад.
Высказав все, что было нужно для безусловного обвинения, я упал без чувств.
Но к чему рассказывать дальше? Сегодня я в оковах и здесь. Завтра я буду без оков! Но где?
Однажды, бродя по улицам, я заметил, что повторяю довольно громко те же слова. Из чистого дурачества я переделал их таким образом: «Я в безопасности… я в безопасности… да, если только не буду так глуп, что признаюсь в своем преступлении».
Не успел я договорить этой фразы, как холод оледенил мое сердце. Я уже был знаком по собственному опыту с этими припадками извращенности (природу которых затруднялся объяснить) и хорошо помнил, что мне никогда не удавалось справиться с ними. И эта мысль, возникшая случайно, путем самовнушения, мысль, что я могу сознаться в своем преступлении, встала передо мной, как призрак моей жертвы, и гнала меня к смерти.
Сначала я попытался стряхнуть со своей души этот кошмар. Я ускорил шаги — быстрее, быстрее наконец пустился бежать. Я испытывал безумное желание закричать во весь голос. Всякая новая волна мысли леденила меня новым ужасом, потому что… увы!… я слишком, слишком хорошо понимал, что думать в моем положении значило погибнуть. Я все ускорял свой бег. Я летел как сумасшедший по людным улицам. Поднялась тревога, за мной пустились вдогонку. Тогда-то я почувствовал, что судьба моя свершилась. Если бы я мог вырвать себе язык, я вырвал бы его… но вот грубый голос раздался в моих ушах… тяжелая рука схватила меня за плечо. Я обернулся задыхаясь. На мгновение я почувствовал припадок удушья, в глазах потемнело, голова закружилась — но тут невидимый враг точно толкнул меня в спину. Долго скрываемая тайна вырвалась из моей души.
Мне передавали потом, будто я говорил ясно, отчетливо, но с заметным экстазом, страстно, торопливо, точно боялся, что кто-нибудь прервет поток признаний, осуждавших меня на виселицу и в ад.
Высказав все, что было нужно для безусловного обвинения, я упал без чувств.
Но к чему рассказывать дальше? Сегодня я в оковах и здесь. Завтра я буду без оков! Но где?
Страница 3 из 3
