Многие поступки мы совершаем единственно от беса извращённости. Мы совершаем их, ибо чувствуем, что не должны их совершать. И совершенное далеко не всегда идет нам на пользу, так же как и герою этого рассказа.
Добавить в моё избранное
8 мин, 59 сек 5654
Он знает, что его речь не нравится; он хочет нравиться; его обычный способ изложения ясен, точен, сжат; у него вертятся на языке самые подходящие и меткие выражения; он боится и не желает вызвать досаду в слушателе; но у него мелькает мысль, что известные вставки и отступления вызовут эту досаду. Эта мысль является толчком, толчок превращается в позыв, позыв в стремление, стремление в страстное, неудержимое желание, которое и осуществляется (презирая все последствия, — к великому огорчению и досаде самого оратора).
Нам необходимо поскорее окончить важное дело. Мы знаем, что отсрочка грозит бедой. В нашем существовании готовится кризис, он призывает нас как боевая труба; он требует энергии и деятельности. Мы жаждем, мы томимся нетерпением начать работу, блестящие результаты которой заранее воспламеняют нам душу. Надо, необходимо начать ее сегодня, — и тем не менее мы отлагаем до завтра, — почему? Ответ один: потому что нас обуял каприз, — употребляю слово, не выражающее определенного принципа. Наступает завтра, а с ним еще более нетерпеливое стремление, растет и неизъяснимое, жадное и положительно страшное по своей загадочности желание отложить. Время идет, а оно, это желание, собирается с силами. Наступает последняя минута. Мы дрожим от жестокой внутренней борьбы решения с нерешительностью существенного с тенью. Но, если уж борьба зашла так далеко, тень одолеет, как мы ни бейся. Часы бьют отходную нашему благополучию. Вместе с тем они, как пение петуха, изгоняют обуявшего нас беса. Он бежит — исчезает — мы свободны. Прежняя энергия возрождается. Теперь мы готовы работать. Увы, слишком поздно!
Мы стоим на краю пропасти. Мы смотрим в бездну — чувствуем головокружение и слабость. Наше первое побуждение бежать от опасности. Безотчетно мы остаемся на месте. Мало-помалу головокружение, слабость, ужас исчезают в тумане неизъяснимого чувства. Еще незаметнее, еще постепеннее туман принимает форму: как пар, вылетавший из бутылки и превратившийся в гения в «Арабских ночах». Но из нашего тумана над краем пропасти возникает форма страшнее всякого сказочного гения, или демона, — хотя это только мысль; правда, зловещая, от которой сладкий трепет ужаса пронизывает нас до мозга костей. Это мысль о том, что бы мы почувствовали, падая стремглав с такой высоты; и это падение, это головокружительное уничтожение, — именно потому, что оно связано с самым зловещим, самым отвратительным образом смерти и страданий, какой когда-либо рисовался нашему воображению, — именно потому оно начинает неудержимо манить нас; и так как наш разум отталкивает нас от пропасти, то мы стремимся к ней. Нет такой дьявольски нетерпеливой страсти, как та, которая обуревает человека, когда он стоит над краем пропасти и с дрожью думает: что, если кинуться туда? Потратить хоть минуту на размышление значит погибнуть неизбежно, так как размышление заставляет нас бежать, и потому, говорю я, мы не можем бежать. Если дружеская рука не удержит нас, если не одолеет первый порыв откинуться от пропасти, — мы бросаемся в нее и гибнем.
Разбирайте как угодно эти и подобные действия, — вы увидите, что они проистекают только из духа извращенности. Мы совершаем их просто потому, что чувствуем, что не должны совершать. Иного объяснения невозможно придумать; и мы готовы бы были приписать эту извращенность прямому внушению Дьявола, если бы иногда она не приводила к добру.
Я распространялся обо всем этом для того, чтобы дать хоть сколько-нибудь удовлетворительный ответ на ваш вопрос, объяснить вам, как я попал сюда, указать хоть слабое подобие причины, которая довела меня до кандалов и тюрьмы. Если бы я не распространился так подробно, вы бы, пожалуй, вовсе не поняли меня, или, вместе с толпой, приняли за сумасшедшего. Теперь же вы без труда поймете, что я одна из несметных жертв беса извращенности.
Вряд ли какой-нибудь поступок был совершен так обдуманно. По неделям, по месяцам я обдумывал способы убийства. Я отверг тысячи планов, потому что исполнение их не исключало возможности обнаружения. Наконец в одной французской книге я прочел о случае с мадам Пилау, которая чуть не умерла по милости отравленной свечи. Эта идея поразила мое воображение. Мне была известна привычка моей жертвы читать на ночь в постели. Я знал также, что его спальня была тесная и плохо проветриваемая комната. Но я не стану удручать вас неприятными подробностями. Не стану описывать, как ловко мне удалось подменить свечу на его ночном столике. Наутро он был найден мертвым, и коронер решил; «умер попущением Божиим».
Я получил в наследство его состояние и в течение нескольких лет жил себе спокойно. Мысль о возможности обнаружения ни разу не приходила мне в голову. Я уничтожил огарок роковой свечи. Я не оставил и тени ключа, с помощью которого можно бы было обвинить или хоть заподозрить меня в преступлении. Вы не можете себе представить, с каким удовольствием я думал о своей полнейшей безопасности. В течение долгого времени я часто наслаждался этим сознанием.
Нам необходимо поскорее окончить важное дело. Мы знаем, что отсрочка грозит бедой. В нашем существовании готовится кризис, он призывает нас как боевая труба; он требует энергии и деятельности. Мы жаждем, мы томимся нетерпением начать работу, блестящие результаты которой заранее воспламеняют нам душу. Надо, необходимо начать ее сегодня, — и тем не менее мы отлагаем до завтра, — почему? Ответ один: потому что нас обуял каприз, — употребляю слово, не выражающее определенного принципа. Наступает завтра, а с ним еще более нетерпеливое стремление, растет и неизъяснимое, жадное и положительно страшное по своей загадочности желание отложить. Время идет, а оно, это желание, собирается с силами. Наступает последняя минута. Мы дрожим от жестокой внутренней борьбы решения с нерешительностью существенного с тенью. Но, если уж борьба зашла так далеко, тень одолеет, как мы ни бейся. Часы бьют отходную нашему благополучию. Вместе с тем они, как пение петуха, изгоняют обуявшего нас беса. Он бежит — исчезает — мы свободны. Прежняя энергия возрождается. Теперь мы готовы работать. Увы, слишком поздно!
Мы стоим на краю пропасти. Мы смотрим в бездну — чувствуем головокружение и слабость. Наше первое побуждение бежать от опасности. Безотчетно мы остаемся на месте. Мало-помалу головокружение, слабость, ужас исчезают в тумане неизъяснимого чувства. Еще незаметнее, еще постепеннее туман принимает форму: как пар, вылетавший из бутылки и превратившийся в гения в «Арабских ночах». Но из нашего тумана над краем пропасти возникает форма страшнее всякого сказочного гения, или демона, — хотя это только мысль; правда, зловещая, от которой сладкий трепет ужаса пронизывает нас до мозга костей. Это мысль о том, что бы мы почувствовали, падая стремглав с такой высоты; и это падение, это головокружительное уничтожение, — именно потому, что оно связано с самым зловещим, самым отвратительным образом смерти и страданий, какой когда-либо рисовался нашему воображению, — именно потому оно начинает неудержимо манить нас; и так как наш разум отталкивает нас от пропасти, то мы стремимся к ней. Нет такой дьявольски нетерпеливой страсти, как та, которая обуревает человека, когда он стоит над краем пропасти и с дрожью думает: что, если кинуться туда? Потратить хоть минуту на размышление значит погибнуть неизбежно, так как размышление заставляет нас бежать, и потому, говорю я, мы не можем бежать. Если дружеская рука не удержит нас, если не одолеет первый порыв откинуться от пропасти, — мы бросаемся в нее и гибнем.
Разбирайте как угодно эти и подобные действия, — вы увидите, что они проистекают только из духа извращенности. Мы совершаем их просто потому, что чувствуем, что не должны совершать. Иного объяснения невозможно придумать; и мы готовы бы были приписать эту извращенность прямому внушению Дьявола, если бы иногда она не приводила к добру.
Я распространялся обо всем этом для того, чтобы дать хоть сколько-нибудь удовлетворительный ответ на ваш вопрос, объяснить вам, как я попал сюда, указать хоть слабое подобие причины, которая довела меня до кандалов и тюрьмы. Если бы я не распространился так подробно, вы бы, пожалуй, вовсе не поняли меня, или, вместе с толпой, приняли за сумасшедшего. Теперь же вы без труда поймете, что я одна из несметных жертв беса извращенности.
Вряд ли какой-нибудь поступок был совершен так обдуманно. По неделям, по месяцам я обдумывал способы убийства. Я отверг тысячи планов, потому что исполнение их не исключало возможности обнаружения. Наконец в одной французской книге я прочел о случае с мадам Пилау, которая чуть не умерла по милости отравленной свечи. Эта идея поразила мое воображение. Мне была известна привычка моей жертвы читать на ночь в постели. Я знал также, что его спальня была тесная и плохо проветриваемая комната. Но я не стану удручать вас неприятными подробностями. Не стану описывать, как ловко мне удалось подменить свечу на его ночном столике. Наутро он был найден мертвым, и коронер решил; «умер попущением Божиим».
Я получил в наследство его состояние и в течение нескольких лет жил себе спокойно. Мысль о возможности обнаружения ни разу не приходила мне в голову. Я уничтожил огарок роковой свечи. Я не оставил и тени ключа, с помощью которого можно бы было обвинить или хоть заподозрить меня в преступлении. Вы не можете себе представить, с каким удовольствием я думал о своей полнейшей безопасности. В течение долгого времени я часто наслаждался этим сознанием.
Страница 2 из 3
