Разговор

Вы — хищники в мире животных. Мы — в мире людей. Мы — это просто иная форма жизни.

— Мы не убиваем обладающих сознанием.

— Новорожденные тоже не обладают сознанием.

— Новорожденные — это тоже люди.

— А разве я утверждал, что вампиры — это люди? Мы тоже не убиваем себе подобных. Убийство вампира вампиром так же, как и у вас, людей, наказуемо.

— Влад. Давай оставим этот бесплодный спор. Если ты помнишь, то в прошлый раз мы договорились не поднимать эту тему.

— После того, как в пылу спора ты едва не окатил меня святой водой.

—. сползая спиной по стене, куда ты меня впечатал.

— Ладно. Мир?

— Мир. Ну что, еще по бокалу?

— Давай. В конце концов, не так уж и часто доводится надираться в компании охотника.

— Как и мне — в компании вампира. «Странно порой играет судьба нами.».

— И, продолжая цитату, что я должен ответить? «Кровь? Каламбур».

— На исходе первой сотни лет я думал, что не выдержу. Те, кого я знал и любил.

—. стали дряхлыми стариками и высохшими мумиями, страдающими артритом и склерозом. С трудом верится, что когда-то они были твоими друзьями и подругами молодости. Знаю, Брэм. У нас это называется первым кризисом бессмертия. Осознание собственной вечной молодости. Я бы сказал: негативного аспекта этого новоприобретения. Я полагаю, что твое благословенное бессмертие в этом вопросе ничем не лучше нашего, проклятого. Я такое пережил, когда уходил Раду.

— Странно. Я думал, что ты достаточно самолюбив, чтобы не скорбеть о предателях. Разве не твой братец тебя сдал Матиашу?

— Иногда нужно учить историю не по книгам. Если я к кому-то и мог повернуться тылом, не боясь, что мне воткнут нож на полметра выше задницы, то это был Раду.

— Который с удовольствием присвоил себе трон господаря, когда ты.

—. двенадцать лет отдыхал на нарах в Вышвзраде? Брэм.

— Что ты хохочешь?

— Ты действительно думал, что это я двенадцать лет устраивал образцово-показательные птичьи и крысиные казни на радость тюремщикам. Все это время.

— Хватит ржать!

— Прости, Господи. Брэм, я думал ты меня хорошо знаешь.

— Двенадцать лет в застенке кого угодно могли.

— Я там провел всего год. Пока не понял, что надежды нет.

— Надежда умирает последней.

— Причем предпоследним умирает надеющийся. Когда я понял, что мою фигуру убрали с шахматной доски, я стал думать о побеге. С Амалеком я познакомился еще при жизни. С ним, с его Хозяином и с Хозяином его Хозяина. Они-то и устроили мне побег.

— И ты знал, что они вампиры?

— Разумеется.

— Крепкие у тебя нервы были. И что дальше?

— Из башни нам удалось вырваться. Лошади стояли прямо за рвом. Я был свободен — после года заключения. Мысленно я был уже в Снагове, собирал войска и красочно представлял себе, что я устрою Матиашу Корвину, но. Странно порой играет нами судьба.

— Что-то случилось?

— Разумеется, случилось. Иначе мы не сидели сейчас с тобой и не вели неспешные беседы. Побег был раскрыт. В крепости подняли тревогу, и нас стали обстреливать со стены. Амалеку, Жилю и Этьену стрелы — как мертвому припарки, но я-то был человеком.

— Ты.

— Меня подстрелили. Причем на редкость удачно. И это — уже почти на свободе. Иногда мне кажется, что я не двинул кони в тот же момент исключительно потому, что был взбешен до белого каления. Пройти все коридоры, вырваться из крепости, испортить отдых трем неплохим вампирам — для того, чтобы получить стрелу под лопатку!

— И тогда ты получил Становление?

— Именно. Я тогда дьявола в задницу поцеловал бы — только бы не умереть. Не сдохнуть так нелепо. Скатившись с лошади, я держался только этой мыслью и нашел в себе силы прошипеть Амалеку: «Делай, черт возьми!». Иногда, Брэм, Становление дается не в романтическом мрачном вампирском замке, в зале со свечами и непременным камином в перспективе или на кладбище, среди памятников восемнадцатого века, скрытых полосами зловещего тумана, под аккомпанемент воя «детей ночи». Мое Превращение прошло под проливным дождем и градом летящих с крепостной стены стрел, в луже неромантической грязи, без долгих разговоров о тяготах бессмертия. На последнем издыхании кандидата, если будет угодно.

— Этьен де ла Марк, Жильбер де Краон, Амалек. Я не понимаю одно: что заставило трех вампиров — не самых последних в вашей иерархии — рвануться к тебе на помощь?

— А это, Брэм, уже совсем другая история.

— Но исторические факты.

— А ты все так же любишь факты.

— Известно, что Дракула провел в плену двенадцать лет, после чего был освобожден, принял католичество, женился на Матильде.

— На этой потаскушке?

— Так что произошло на самом деле?

— Сказать кому — не поверят.