На окраине земли. Да. Это было именно на Окраине земли.
Добавить в моё избранное
16 мин, 1 сек 290
Добрая, милая старушка, которая никогда и никого не приглашала на чай, не сидела у подъезда на лавочке, не переговаривалась с соседками, оперевшись локтями на перила балкона. Ей было это без надобности. И знаешь почему??
Неженка покачала головой. Ее расширенные от удивления и ужаса глаза не отрывались от белой кожи, что пряталась за гранитом.
— Потому, что у нее был я. — Мальчик улыбнулся. Эта улыбка скорее походила на оскал. Один глаз, освободившись от гранитного плена, сверкнул в темноте, и уставился на девочку, по щеке которой все еще скатывалось слезинка с неба. — И я был ей развлечением. Оооо! — протянул он. — Ты даже не представляешь, как она развлекалась со мной. По — всякому. Как хотела! И когда эта старая карга сдохла, я установил ей этот долбаный памятник. Это единственная правда из той истории, что рассказала тебе мать. Но не потому, что мне запомнилась ее доброта. Наоборот, для того, что бы эта чертова сука всегда помнила о том, сколько горя она принесла в мою жизнь.
Гранит осыпался полностью; это был лысый мужчина, лет пятидесяти. Тусклые, зеленоватые, бегающие глаза сумасшедшего, словно прилипшие к переносице. И искривленные в ухмылке губы.
— Я знаю, эта мразь выходит ночью к своей могиле и сидит там, дергая мой памятник за плечи, пытаясь разбудить и попросить прощения. Но что я тебе рассказываю…
Он вдруг замолк. Лицо вновь стало гранитным.
Мимо пронеслась сухая морковная ботва. Потом еще одна. И еще. Затем ветер на миг стих, а через секунду его мощный, похожий на штормовой порыв обрушил на Неженку тысячи сухих листьев, таких, что бывают на старых кладбищах. Из этого вихря вышла старая женщина. Она молча подошла к памятнику сзади, и не увидела, как улыбнулся мальчик. Кусочек гранита едва не отвалился с уголков его губ, но он вовремя схватил его языком и удержал на месте.
Кепель смотрел на друзей. Блеснула молния, а за ней незамедлительно последовал раскат грома такой силы, что на миг его оглушило. А когда способность слышать вновь вернулась, то все обычные, привычные звуки исчезли. Ни раскатов грома. Ни шума ветра. Ни шелеста далекой листвы.
Ничего кроме голосов. Их было много; они сливались в жуткий хор, где разобрать слов было не возможно. Голоса впивались в мозг, растворялись и появлялись вновь. Треснули, пытаясь заговорить, стекла в старом доме на западе. Скрежетали, хохоча ржавые гвозди в досках на полу. Кто-то нашептывал песнь черепам в заброшенных склепах.
— Иди сюда, девочка моя! — шептал мужской голос.
Кепель повернулся и увидел Ведьмочку: она сидела напротив, глядя на мужчину. Он тянул свои искривленные артритом руки и шептал так ласково, что Кепель сначала не понял, почему в глазах девочки застыл ужас.
— Ты же знаешь, дочка, что папа не причинит тебе вреда. Папа никогда не причинит вреда своей дочке. Это было бы не правильно. — Он не говорил. Он пел. — Но ты можешь доставить папе удовольствие. Помнишь, ммм, мням-мням!
Он приближался к ней медленно и его руки уже коснулись плеч девочки, когда Кепель различил всхлипывания и обернулся.
Плакал Булка. Круглое лицо стало красным от слез. Глаза были закрыты.
— Пожалуйста, не подходи ко мне! — Кепель увидел старые доски и фигуру в темных тряпках. Тот, кто прятался за этим рваньем, сидел на корточках и прилаживал накладку на карман огромной блестящей иглой, в ушке которой не было нитки.
— Мне осталось не долго, — проговорил он. — А когда я разделаюсь с одеждой, мне понадобятся пуговицы, которые ты украл у меня. Те, с настоящим небом внутри. Ты отдашь их мне? Или будешь по-прежнему жадным мальчишкой?
— Эти пуговицы мои… — простонал Булка, не открывая глаз. Он был похож на скомканное белое одеяло, которое могло говорить и трястись. — Это мои пуговицы! — и вдруг, открыв глаза, он заорал. — Зачем ты оставил их?? Ты потерял их! Я нашел! Мои!
Тот, кто прятался за тряпьем, поднялся во весь рост и расхохотался так, что никакой гром не мог перекрыть этого жуткого смеха. Все еще хохоча, он направился к Булке. Глаза Коли блестели от слез, но Кепель разглядел еще кое-что: отчаяние. Хотя такого слова он тогда еще не знал. Потянуло копотью и чем-то еще, схожим по запаху с пропавшим сыром. Стало мутить и Кепель отвернулся. Но тут же пожалел об этом, по тому, что увидел картину, из-за которой едва не потерял сознание.
На его глазах мужчина лет пятидесяти одной рукой душил старую женщину, а другой держал за подбородок Неженку. Ее перепуганный взгляд бегал с мужчины на старушку и обратно. Мужчина говорил, говорил, говорил, говорил и с каждым словом голос становился громче:
— Смотри! Смотри! Твоя мамаша вешала тебе лапшу на уши! Эта старая тварь превратила меня в монстра, в убийцу. В дегенерата! И от всего этого мне никогда не избавиться! Даже после смерти! Я точно знаю! У меня даже могилы нет! Даже памятки, что жил такой-то, такой-то!
Неженка покачала головой. Ее расширенные от удивления и ужаса глаза не отрывались от белой кожи, что пряталась за гранитом.
— Потому, что у нее был я. — Мальчик улыбнулся. Эта улыбка скорее походила на оскал. Один глаз, освободившись от гранитного плена, сверкнул в темноте, и уставился на девочку, по щеке которой все еще скатывалось слезинка с неба. — И я был ей развлечением. Оооо! — протянул он. — Ты даже не представляешь, как она развлекалась со мной. По — всякому. Как хотела! И когда эта старая карга сдохла, я установил ей этот долбаный памятник. Это единственная правда из той истории, что рассказала тебе мать. Но не потому, что мне запомнилась ее доброта. Наоборот, для того, что бы эта чертова сука всегда помнила о том, сколько горя она принесла в мою жизнь.
Гранит осыпался полностью; это был лысый мужчина, лет пятидесяти. Тусклые, зеленоватые, бегающие глаза сумасшедшего, словно прилипшие к переносице. И искривленные в ухмылке губы.
— Я знаю, эта мразь выходит ночью к своей могиле и сидит там, дергая мой памятник за плечи, пытаясь разбудить и попросить прощения. Но что я тебе рассказываю…
Он вдруг замолк. Лицо вновь стало гранитным.
Мимо пронеслась сухая морковная ботва. Потом еще одна. И еще. Затем ветер на миг стих, а через секунду его мощный, похожий на штормовой порыв обрушил на Неженку тысячи сухих листьев, таких, что бывают на старых кладбищах. Из этого вихря вышла старая женщина. Она молча подошла к памятнику сзади, и не увидела, как улыбнулся мальчик. Кусочек гранита едва не отвалился с уголков его губ, но он вовремя схватил его языком и удержал на месте.
Кепель смотрел на друзей. Блеснула молния, а за ней незамедлительно последовал раскат грома такой силы, что на миг его оглушило. А когда способность слышать вновь вернулась, то все обычные, привычные звуки исчезли. Ни раскатов грома. Ни шума ветра. Ни шелеста далекой листвы.
Ничего кроме голосов. Их было много; они сливались в жуткий хор, где разобрать слов было не возможно. Голоса впивались в мозг, растворялись и появлялись вновь. Треснули, пытаясь заговорить, стекла в старом доме на западе. Скрежетали, хохоча ржавые гвозди в досках на полу. Кто-то нашептывал песнь черепам в заброшенных склепах.
— Иди сюда, девочка моя! — шептал мужской голос.
Кепель повернулся и увидел Ведьмочку: она сидела напротив, глядя на мужчину. Он тянул свои искривленные артритом руки и шептал так ласково, что Кепель сначала не понял, почему в глазах девочки застыл ужас.
— Ты же знаешь, дочка, что папа не причинит тебе вреда. Папа никогда не причинит вреда своей дочке. Это было бы не правильно. — Он не говорил. Он пел. — Но ты можешь доставить папе удовольствие. Помнишь, ммм, мням-мням!
Он приближался к ней медленно и его руки уже коснулись плеч девочки, когда Кепель различил всхлипывания и обернулся.
Плакал Булка. Круглое лицо стало красным от слез. Глаза были закрыты.
— Пожалуйста, не подходи ко мне! — Кепель увидел старые доски и фигуру в темных тряпках. Тот, кто прятался за этим рваньем, сидел на корточках и прилаживал накладку на карман огромной блестящей иглой, в ушке которой не было нитки.
— Мне осталось не долго, — проговорил он. — А когда я разделаюсь с одеждой, мне понадобятся пуговицы, которые ты украл у меня. Те, с настоящим небом внутри. Ты отдашь их мне? Или будешь по-прежнему жадным мальчишкой?
— Эти пуговицы мои… — простонал Булка, не открывая глаз. Он был похож на скомканное белое одеяло, которое могло говорить и трястись. — Это мои пуговицы! — и вдруг, открыв глаза, он заорал. — Зачем ты оставил их?? Ты потерял их! Я нашел! Мои!
Тот, кто прятался за тряпьем, поднялся во весь рост и расхохотался так, что никакой гром не мог перекрыть этого жуткого смеха. Все еще хохоча, он направился к Булке. Глаза Коли блестели от слез, но Кепель разглядел еще кое-что: отчаяние. Хотя такого слова он тогда еще не знал. Потянуло копотью и чем-то еще, схожим по запаху с пропавшим сыром. Стало мутить и Кепель отвернулся. Но тут же пожалел об этом, по тому, что увидел картину, из-за которой едва не потерял сознание.
На его глазах мужчина лет пятидесяти одной рукой душил старую женщину, а другой держал за подбородок Неженку. Ее перепуганный взгляд бегал с мужчины на старушку и обратно. Мужчина говорил, говорил, говорил, говорил и с каждым словом голос становился громче:
— Смотри! Смотри! Твоя мамаша вешала тебе лапшу на уши! Эта старая тварь превратила меня в монстра, в убийцу. В дегенерата! И от всего этого мне никогда не избавиться! Даже после смерти! Я точно знаю! У меня даже могилы нет! Даже памятки, что жил такой-то, такой-то!
Страница 4 из 5
