«На свете есть только две вещи, по-настоящему честные, — говорил Хорст, — это любовь и война. Все остальное — бумага». Бумаге он не доверял, не столько из-за ее горючести, сколько из-за неумения отличать добро от зла. Белый лист не ведает, какая гадость или глупость на нем написана, но человеку это претит — если, конечно, он человек, а не белый лист.
Добавить в моё избранное
22 мин, 38 сек 366
Оранжевым зрелым огнем наливались оконные стекла. Рыжели белые стены. Крутой горячей массой тек под ногами асфальт.
В животе у Хорста заурчало — громко и требовательно — ведь он с утра ничего не ел! С минуту поколебавшись, он завернул в кафе-бар с приятным названием «Голубка». Нежная птичка, найти бы такую девушку. В конце концов, именно это было его целью.
В баре царил полумрак — во всяком случае, так Хорсту показалось после яркого света — и, наконец-то, его ослепленные солнцем глаза обрели способность нормально видеть. Он огляделся. Тесный зал с низким навесным потолком. Деревянные столы и такие же деревянные, высокие табуреты. Круглые радужные лампы, наподобие огромных мыльных пузырей. Стойка, за которой суетилась симпатичная барменша в переднике. Или бармен… Хорст никак не мог уяснить, мужчины вокруг собрались или женщины. Почти одинаковые, с тонкими, удлиненными лицами, узкими спинами и светлыми кудрями до плеч. Все в разноцветных брюках и рубашках, увешанные бижутерией, как елки — шишками. Холеные руки в кольцах и браслетах… Томно поблескивает золото. Звенят вилки о края тарелок… Журчит, перелетая от столика к столику, тихая речь — невнятная и густая, как шелест листвы на ветру.
«Амазонки, что б их», — сквозь зубы прошипел Хорст, нервно вытряхивая из пачки папиросу и раскручивая колесико зажигалки. Он не знал, что делать. С поселковыми уродками, во всяком случае, все было понятно.
К его столику приблизилась официантка. Или официант. Розовая блуза без декольте, хрупкие пальцы, нацелившие ручку в блокнот, челка на лоб, мелким бесом — и никакого макияжа.
— Что будете заказывать?
Все-таки «она». Голос высокий, с медовыми переливами. Заслушаешься. Женские голоса, в отличие от мужских, успокаивают и усмиряют агрессию.
Хорст облегченно вздохнул. Ему удалось, наконец-то, наколдовать маленький огонек, и с наслаждением затянувшись, он выдохнул колечко дыма в лицо официантки.
Девушка отшатнулась, обиженно потирая глаза.
— Извини, — сказал Хорст. — А что это у вас… э… — он замялся. — Зверь с рогами по улицам ходит?
— Зверь?
— Ну, как авто большое, и на голове — усы, будто у кузнечика. Едет и за провода держится.
Официантка улыбнулась, сделавшись совсем домашней и милой.
— А, это троллейбус!
«Не закрутить ли с ней? — раздумывал Хорст. — Симпатичная. А впрочем, их тут много, не стоит торопиться».
Он заказал суп и коктейль, оба с непонятными названиями, но, видимо, промахнулся. Принесли… нет, даже не пойло, а густой — ложку не воткнешь — жир, перемешанный с мелкими семенами. Хорст съел немного, и его затошнило. Не человеческая еда, а птичья. Что он, синица, что ли? Хотел глотнуть коктейля, но и тут его ожидал подвох. Изящный бокал оказался доверху наполнен разноцветными карамельными бусинками.
Пришлось снова звать официантку.
— Эй, красавица, у тебя есть чего-нибудь выпить?
— Пить? — откликнулась та, слегка удивленная. — Нет. Разве что воды из крана.
— Вот ведь черт. Ну, давай, что ли, воду.
Утолив кое-как голод и жажду, Хорст — теперь уже внимательнее — присмотрелся к собравшимся в кафе девчонкам. Юные создания, на вид лет по шестнадцать-восемнадцать… казалось бы, в самом цвету, но странное дело, среди них попадались — нет, не пожилые, но какие-то потертые и потрепанные, как ветхие одеяла. Кожа на их — молодых вроде бы — лицах топорщилась, сухая и шероховатая, нездорово шелушилась, отслаивалась легкими чешуйками, рассыпалась в пыль. Роскошные белокурые волосы были тусклы. Губы — покрыты трещинками. Так старятся не люди, а, например, книги.
«Может, это болезнь какая-то, — с неожиданным отвращением подумал Хорст. — И зачем только я сюда приехал? Своих недугов, что ли, не хватает?»
Он уже собирался уйти, швырнув на барную стойку золотой слиток, как взгляд его упал на самый дальний от окна столик, в полутемном углу. Там разноцветно переплетались тончайшие проволочки света, дрожали в густой тени — эфемерные, как чьи-то сны. Там горела в блюдце с песком крохотная чайная свечка и стоял букетик простых цветов. Тут же, угловом зеркале, цвели еще два букета и горели еще две свечи, поэтому стол казался огромным. Там, окутанная ореолом тайны и серебряным облачком отражений, сидела она. Непохожая на других. Светлая и грустная, с мягкой рыжинкой в длинных рассыпчатых локонах. С высоким бледным лбом, не скрытым дурацкой челкой. В длинном коричневом платье вместо идиотских брюк. Замерла над пустой тарелкой с остатками жира. Рядом загадочно лучился полупустой бокал с карамельными бусинами. Лежал раскрытый блокнот.
«А что? — довольно хмыкнул Хорст. — Девчонка-то как хороша. Ладная и свежая. Ее бы одеть по-человечески, да поджарить на солнышке, да откормить чем-нибудь нормальным… Да пусть бы месячишко поработала в огороде, чтобы пальцы стали не такими тонкими»…
В животе у Хорста заурчало — громко и требовательно — ведь он с утра ничего не ел! С минуту поколебавшись, он завернул в кафе-бар с приятным названием «Голубка». Нежная птичка, найти бы такую девушку. В конце концов, именно это было его целью.
В баре царил полумрак — во всяком случае, так Хорсту показалось после яркого света — и, наконец-то, его ослепленные солнцем глаза обрели способность нормально видеть. Он огляделся. Тесный зал с низким навесным потолком. Деревянные столы и такие же деревянные, высокие табуреты. Круглые радужные лампы, наподобие огромных мыльных пузырей. Стойка, за которой суетилась симпатичная барменша в переднике. Или бармен… Хорст никак не мог уяснить, мужчины вокруг собрались или женщины. Почти одинаковые, с тонкими, удлиненными лицами, узкими спинами и светлыми кудрями до плеч. Все в разноцветных брюках и рубашках, увешанные бижутерией, как елки — шишками. Холеные руки в кольцах и браслетах… Томно поблескивает золото. Звенят вилки о края тарелок… Журчит, перелетая от столика к столику, тихая речь — невнятная и густая, как шелест листвы на ветру.
«Амазонки, что б их», — сквозь зубы прошипел Хорст, нервно вытряхивая из пачки папиросу и раскручивая колесико зажигалки. Он не знал, что делать. С поселковыми уродками, во всяком случае, все было понятно.
К его столику приблизилась официантка. Или официант. Розовая блуза без декольте, хрупкие пальцы, нацелившие ручку в блокнот, челка на лоб, мелким бесом — и никакого макияжа.
— Что будете заказывать?
Все-таки «она». Голос высокий, с медовыми переливами. Заслушаешься. Женские голоса, в отличие от мужских, успокаивают и усмиряют агрессию.
Хорст облегченно вздохнул. Ему удалось, наконец-то, наколдовать маленький огонек, и с наслаждением затянувшись, он выдохнул колечко дыма в лицо официантки.
Девушка отшатнулась, обиженно потирая глаза.
— Извини, — сказал Хорст. — А что это у вас… э… — он замялся. — Зверь с рогами по улицам ходит?
— Зверь?
— Ну, как авто большое, и на голове — усы, будто у кузнечика. Едет и за провода держится.
Официантка улыбнулась, сделавшись совсем домашней и милой.
— А, это троллейбус!
«Не закрутить ли с ней? — раздумывал Хорст. — Симпатичная. А впрочем, их тут много, не стоит торопиться».
Он заказал суп и коктейль, оба с непонятными названиями, но, видимо, промахнулся. Принесли… нет, даже не пойло, а густой — ложку не воткнешь — жир, перемешанный с мелкими семенами. Хорст съел немного, и его затошнило. Не человеческая еда, а птичья. Что он, синица, что ли? Хотел глотнуть коктейля, но и тут его ожидал подвох. Изящный бокал оказался доверху наполнен разноцветными карамельными бусинками.
Пришлось снова звать официантку.
— Эй, красавица, у тебя есть чего-нибудь выпить?
— Пить? — откликнулась та, слегка удивленная. — Нет. Разве что воды из крана.
— Вот ведь черт. Ну, давай, что ли, воду.
Утолив кое-как голод и жажду, Хорст — теперь уже внимательнее — присмотрелся к собравшимся в кафе девчонкам. Юные создания, на вид лет по шестнадцать-восемнадцать… казалось бы, в самом цвету, но странное дело, среди них попадались — нет, не пожилые, но какие-то потертые и потрепанные, как ветхие одеяла. Кожа на их — молодых вроде бы — лицах топорщилась, сухая и шероховатая, нездорово шелушилась, отслаивалась легкими чешуйками, рассыпалась в пыль. Роскошные белокурые волосы были тусклы. Губы — покрыты трещинками. Так старятся не люди, а, например, книги.
«Может, это болезнь какая-то, — с неожиданным отвращением подумал Хорст. — И зачем только я сюда приехал? Своих недугов, что ли, не хватает?»
Он уже собирался уйти, швырнув на барную стойку золотой слиток, как взгляд его упал на самый дальний от окна столик, в полутемном углу. Там разноцветно переплетались тончайшие проволочки света, дрожали в густой тени — эфемерные, как чьи-то сны. Там горела в блюдце с песком крохотная чайная свечка и стоял букетик простых цветов. Тут же, угловом зеркале, цвели еще два букета и горели еще две свечи, поэтому стол казался огромным. Там, окутанная ореолом тайны и серебряным облачком отражений, сидела она. Непохожая на других. Светлая и грустная, с мягкой рыжинкой в длинных рассыпчатых локонах. С высоким бледным лбом, не скрытым дурацкой челкой. В длинном коричневом платье вместо идиотских брюк. Замерла над пустой тарелкой с остатками жира. Рядом загадочно лучился полупустой бокал с карамельными бусинами. Лежал раскрытый блокнот.
«А что? — довольно хмыкнул Хорст. — Девчонка-то как хороша. Ладная и свежая. Ее бы одеть по-человечески, да поджарить на солнышке, да откормить чем-нибудь нормальным… Да пусть бы месячишко поработала в огороде, чтобы пальцы стали не такими тонкими»…
Страница 4 из 7
