«На свете есть только две вещи, по-настоящему честные, — говорил Хорст, — это любовь и война. Все остальное — бумага». Бумаге он не доверял, не столько из-за ее горючести, сколько из-за неумения отличать добро от зла. Белый лист не ведает, какая гадость или глупость на нем написана, но человеку это претит — если, конечно, он человек, а не белый лист.
Добавить в моё избранное
22 мин, 38 сек 365
Завиднелись впереди ровные столбы с проводами, а за ними — кружевные вышки, высоковольтная линия электропередачи. Словно гигантский паук опутал небо черной паутиной.
Разбежалась в стороны трава, выпуская на волю тугие, как гитарные струны, рельсы. Запнувшийся о шпалы жеребец, встал, как вкопанный, раздувая ноздри и нюхая жаркий, пахнущий мазутом ветер.
У железнодорожного полотна Хорст расседлал коня и отпустил его пастись, а сам вскочил на медленном ходу в открытый вагон проходящего поезда. Не то что бы он стремился к какому-то определенному пункту назначения, скорее, повиновался бессознательному порыву странника — уехать как можно дальше от дома. Поезд оказался товарным, но Хорсту это было даже на руку. Никто не докучал ему пустыми разговорами и не спросил платы за проезд.
Удобно устроившись между мешками с песком, он закурил полусидя и смотрел до рези в глазах — до наплывающих слез — в твердое сапфировое небо. Смотрел и смотрел, раня о него взгляд и роняя пепел себе на воротник, пока не задремал.
И снились ему бумажные сны. Родной поселок, мазаные глиной домики за плетнями, сады и огороды, которые кто-то всемогущий протыкал гигантским чернильным пером и перетаскивал на белый лист, а позже — сворачивал в бесконечный рулон. Страшно помыслить — похожий на рулон туалетной бумаги.
Потом снилась его собственная жизнь, вписанная в чью-то книгу. Один за другим из нее исчезали события, предметы и люди, превращаясь в яркие цветные картинки. И получалась жизнь вместо настоящей — бумажная. Красивая и безболезненная, но двумерная, по странице раскатанная, так что ни обнять, ни пощупать…
«Мир — все равно, что женщина, — почему-то подумал Хорст в конце сна, — без объема — никак».
Ему было муторно и плоско, и не хватало воздуха, словно эта двумерная женщина-мир стискивала его в нечеловеческих объятиях, придавив изо всех сил к своей бумажной груди.
Так путается все в голове у спящего — не разберешь.
Хорст открыл глаза и понял, что, вероятно, от резкого торможения, на него навалился мешок с песком. Поезд стоял у платформы грузового вокзала. Небо здесь было еще тверже и еще гуще оплетено паутиной, но вокруг шумел не город, а все та же степная трава. Только на соседнем пути дремал короткий — в четыре вагона — состав, а вдалеке маячили белоснежные кубы домов. Два здания — стеклянные на вид, а может, и металлические, нестерпимо блестящие — высились над остальными, щетинясь усиками антенн.
Хорст отпихнул в сторону мешок и вылез из вагона. Спрыгнул неловко — зацепившись за что-то острое, окорябал руку. Пришлось залечить рану лезином.
Он стоял, дул на свежую пленку биоспрея и с любопытством разглядывал непривычный урбанистический пейзаж. Город лежал во впадине, а белые домики казались кусочками сахара-рафинада, насыпанными в огромную сахарницу. Они сверкали под лучами позднего солнца, яркие и закатно-позолоченные, и над каждым колыхалась маревом бледная, прозрачная радуга. Торчала из сахарницы и гигантская ложка — высокая металлическая труба, широкая у основания и суженная на конце. Погода выдалась жаркая и сухая. Проткнутое антеннами небо метало голубые искры, а из узкого конца трубы вытекали легкие перистые облака.
Хорст закинул рюкзак за спину и, щурясь от бьющего в глаза света, начал спускаться по узкой галечной дорожке на дно сахарницы.
Уже на полпути ему стали попадаться люди. Все как на подбор высокие, молодые и нарядно — точно на праздник — одетые, они без всякого интереса смотрели на неказистого паренька в холщовых штанах и с пыльным заплечным мешком. Вероятно, пришельцы здесь не были редкостью. Хорст пытался заговаривать со встречными. Спрашивал, где можно перекусить и есть ли в городе какая-нибудь гостиница, потому что он проголодался и устал, а день клонился к вечеру. Прохожие в ответ равнодушно пожимали плечами: «Гостиница? Наверное… А поесть можно в центре. Там много ресторанчиков».
«Какие-то они вареные», — с досадой говорил себе Хорст и шагал быстрее.
Ресторанов в центре и в самом деле оказалось много — и не только их. Текучее море красок — прозрачных, струящихся, переливчатых — обволакивало и лишало воли. Хорст брел, слегка обалдевший, мимо зеркальных витрин, светофоров и киосков. Замирал от резкого звука гудков. Наступал кому-то на ноги и, ругаясь сквозь зубы, отпихивал кого-то локтями. Очень много людей, машин, велосипедов… Шумно и ярко. Он к такому не привык. По городской улице даже ходил большой прямоугольный автомобиль, цепляясь длинными рогами за верхние провода. Светофоры, дома, трубы, стеклянные будки остановок — все тянулось ввысь, скользило, путаясь, в паутине, питалось от бесконечно сложной сети. Хорст не удивился бы, если у людей так же торчали на головах рога и антенны.
Но те щеголяли кожаными сумочками, поясками и застежками, от которых отскакивали солнечные блики и, падая в зрачки, заставляли жмуриться. Плавились зеркала.
Разбежалась в стороны трава, выпуская на волю тугие, как гитарные струны, рельсы. Запнувшийся о шпалы жеребец, встал, как вкопанный, раздувая ноздри и нюхая жаркий, пахнущий мазутом ветер.
У железнодорожного полотна Хорст расседлал коня и отпустил его пастись, а сам вскочил на медленном ходу в открытый вагон проходящего поезда. Не то что бы он стремился к какому-то определенному пункту назначения, скорее, повиновался бессознательному порыву странника — уехать как можно дальше от дома. Поезд оказался товарным, но Хорсту это было даже на руку. Никто не докучал ему пустыми разговорами и не спросил платы за проезд.
Удобно устроившись между мешками с песком, он закурил полусидя и смотрел до рези в глазах — до наплывающих слез — в твердое сапфировое небо. Смотрел и смотрел, раня о него взгляд и роняя пепел себе на воротник, пока не задремал.
И снились ему бумажные сны. Родной поселок, мазаные глиной домики за плетнями, сады и огороды, которые кто-то всемогущий протыкал гигантским чернильным пером и перетаскивал на белый лист, а позже — сворачивал в бесконечный рулон. Страшно помыслить — похожий на рулон туалетной бумаги.
Потом снилась его собственная жизнь, вписанная в чью-то книгу. Один за другим из нее исчезали события, предметы и люди, превращаясь в яркие цветные картинки. И получалась жизнь вместо настоящей — бумажная. Красивая и безболезненная, но двумерная, по странице раскатанная, так что ни обнять, ни пощупать…
«Мир — все равно, что женщина, — почему-то подумал Хорст в конце сна, — без объема — никак».
Ему было муторно и плоско, и не хватало воздуха, словно эта двумерная женщина-мир стискивала его в нечеловеческих объятиях, придавив изо всех сил к своей бумажной груди.
Так путается все в голове у спящего — не разберешь.
Хорст открыл глаза и понял, что, вероятно, от резкого торможения, на него навалился мешок с песком. Поезд стоял у платформы грузового вокзала. Небо здесь было еще тверже и еще гуще оплетено паутиной, но вокруг шумел не город, а все та же степная трава. Только на соседнем пути дремал короткий — в четыре вагона — состав, а вдалеке маячили белоснежные кубы домов. Два здания — стеклянные на вид, а может, и металлические, нестерпимо блестящие — высились над остальными, щетинясь усиками антенн.
Хорст отпихнул в сторону мешок и вылез из вагона. Спрыгнул неловко — зацепившись за что-то острое, окорябал руку. Пришлось залечить рану лезином.
Он стоял, дул на свежую пленку биоспрея и с любопытством разглядывал непривычный урбанистический пейзаж. Город лежал во впадине, а белые домики казались кусочками сахара-рафинада, насыпанными в огромную сахарницу. Они сверкали под лучами позднего солнца, яркие и закатно-позолоченные, и над каждым колыхалась маревом бледная, прозрачная радуга. Торчала из сахарницы и гигантская ложка — высокая металлическая труба, широкая у основания и суженная на конце. Погода выдалась жаркая и сухая. Проткнутое антеннами небо метало голубые искры, а из узкого конца трубы вытекали легкие перистые облака.
Хорст закинул рюкзак за спину и, щурясь от бьющего в глаза света, начал спускаться по узкой галечной дорожке на дно сахарницы.
Уже на полпути ему стали попадаться люди. Все как на подбор высокие, молодые и нарядно — точно на праздник — одетые, они без всякого интереса смотрели на неказистого паренька в холщовых штанах и с пыльным заплечным мешком. Вероятно, пришельцы здесь не были редкостью. Хорст пытался заговаривать со встречными. Спрашивал, где можно перекусить и есть ли в городе какая-нибудь гостиница, потому что он проголодался и устал, а день клонился к вечеру. Прохожие в ответ равнодушно пожимали плечами: «Гостиница? Наверное… А поесть можно в центре. Там много ресторанчиков».
«Какие-то они вареные», — с досадой говорил себе Хорст и шагал быстрее.
Ресторанов в центре и в самом деле оказалось много — и не только их. Текучее море красок — прозрачных, струящихся, переливчатых — обволакивало и лишало воли. Хорст брел, слегка обалдевший, мимо зеркальных витрин, светофоров и киосков. Замирал от резкого звука гудков. Наступал кому-то на ноги и, ругаясь сквозь зубы, отпихивал кого-то локтями. Очень много людей, машин, велосипедов… Шумно и ярко. Он к такому не привык. По городской улице даже ходил большой прямоугольный автомобиль, цепляясь длинными рогами за верхние провода. Светофоры, дома, трубы, стеклянные будки остановок — все тянулось ввысь, скользило, путаясь, в паутине, питалось от бесконечно сложной сети. Хорст не удивился бы, если у людей так же торчали на головах рога и антенны.
Но те щеголяли кожаными сумочками, поясками и застежками, от которых отскакивали солнечные блики и, падая в зрачки, заставляли жмуриться. Плавились зеркала.
Страница 3 из 7
