Вижу силуэт. Кажется что это знакомый образ, может даже человек. Он движется плавно, но слишком быстро, это одновременно вяжется в единую картину, но почему-то противится во мне.
Добавить в моё избранное
125 мин, 8 сек 6262
От этого захотелось поделиться откровением с миром.
— Слушай, — сказал я, — Мы не можем всё это так оставить, нам нужно поделиться этим с миром, быть может есть те, кто ждут своей последней подсказки, а пока бредут вокруг в своем полусне, давай напишем это где-то большими буквами, прям на видном месте, чтоб тот, кто сомневается — узрел.
Мардерфейс согласился, и мы принялись искать краску. Занятие это было несложное, винт обладал свойством сталкивать желающего и объект желаний быстрым и неприхотливым способом. Ступая через опустевшие от жары дворы, мы наткнулись на пару сараев. Возле них было пара хозяйских куч дерьма, и множество пустых плашек из под метадона. Жара часто туманит рассудок, делает его ленивым. И чуть было, не пропустив такой важный знак, мы стали уходить, пока уже по дороге назад, пазл этого короткого послания не сложился воедино. Дерьмо и метадон, первое, что мне пришло в голову было нависшее гигантской смысловой тучей слово «запор». В голове всплыли уже гаражи возле моего дома, где стоял заброшенный запорожец, который также был в окружении дерьма и пустых плашек из под метадона. Мардерфейс уважительно согласился со мной, и мы поспешили за краской. В пути мы встречали редких прохожих, ошибочно здороваясь с некоторыми из них, заводя нелепые винтовые разговоры, про общих знакомых которых у нас не было. Разговор имел характер игры в реакцию на реакцию от реакции, так, к примеру, если человек на вопрос знает ли он Славика, говорил «да», мы с Мардерфейсом строили одну линию, а на «нет», на место Славика приходило любое другое имя. Зачастую люди сами рассказывали о себе больше чем надо, но во время пути нам предельно не везло, каждая попытка навязаться или получить мимолетную выгоду приводили к более агрессивной настойчивости, от которой возрастало сопротивление. Взгляд то и дело прыгал с собеседника на окружающие дома, мне виделись эти улицы в выцветших редких воспоминаниях. Я то и дело ловил себя на мысли, что бесследное детство никогда не существовало, а каждый раз появлялось в такие моменты, и находило себе правдоподобное оправдание, почему же оно всё-таки было. Аргументируя смутные картинки прошлого, своей непредвзятой жаждой щедрости и выуженными из небытия красками. Открытость мира, способность удивляться и радоваться, будто бежали из текущей памяти, еще не случившегося будущего в более спокойные места.
Винтовой ход мыслей бежал далеко за способность собеседников обманываться через мои смиренные ностальгические попытки понравиться. Вместо человека, я говорил со своими воспоминаниями, не успев споткнуться тело, бежал к следующему, поглощаемый свихнувшимся календарем, в веренице оторванных страниц которого исчезали все более важные вещи. Язык, тени, плоскости, ощущения. Оторванные от реальности взгляды, в прошлое, в осуждение. Речь, обращенная в будущее. Странные знаки из теней. Дорога. Далекий крик, кажется из машины, похожий на мат, но видимо, кто-то тренируется, энергия странная, точно репетиция. За машиной мчится сначала тень, потом ленивая поверхность, чтоб всему случившемуся было на чем происходить. Кто-то засмеялся, а потом поежился от того что на это обратили внимание. Где это происходит? Может в тени, или это кто-то говорит, ничего не видно и не чувствуется. Если бы у меня спросили что я сейчас такое, я бы ответил что гладильная доска, стоящая в шкафу под углом. Более гуманные сознания наверняка поинтересовались у гладильной доски, что она такое, и она без секундного замешательства, описала бы мою жизнь. Только без теней, речи, плоскости и ощущений, а я бы описал её, и победил. Снова тени, но уже в воспоминаниях, и речь уже о моих попытках сконцентрироваться. Затем кто-то озорным тоном говорит «Представляешь он про речь думает, а мыслями говорит», а второй более ехидный голос говорит «Тссс, да тише ты вдруг нас начнет говорить», но первый голос смелеет, почувствовав внимания, вербально не отказывается от случившегося. Он в еще более веселом, местами издевательском задоре произносит «Не, ты представляешь, а теперь он всё это думает», а второй голос прыскает со смеху, с мольбой произносит «Да, всё не могу, плоскость болит»
Что-то происходило, и я не как не мог понять что, лишь бессвязное повторение нелепых фраз. В пустом ничто скакали бесформенные дикари, кружились, пульсировали и извивались. Два переговаривающихся голоса, вновь в хихикающей манере продолжали. Теперь вместо фраз повторялись лишь слова «Плоскость, тени, речь, ощущения». Из насмешек, разговор стал походить на ругань, затем и вовсе на музыку. Так один голос быстро повторял «плоскость, плоскость, плоскость, плоскость», а другой ему подыгрывал, «тени, ощущения, тени, ощущение, тени, ощущения». Вскоре слова и вовсе было не разобрать, и на их место пришло лишь «Пу-пу-пу-тц-тц-тц-пу-пу-пу-тц-тц-тц», которое где-то происходило, уже приближаясь и ложа на безликое небытие чувство тени.
— Тяни пакет, краска вытечет, потекла? Ну что, как ощущение?
— Слушай, — сказал я, — Мы не можем всё это так оставить, нам нужно поделиться этим с миром, быть может есть те, кто ждут своей последней подсказки, а пока бредут вокруг в своем полусне, давай напишем это где-то большими буквами, прям на видном месте, чтоб тот, кто сомневается — узрел.
Мардерфейс согласился, и мы принялись искать краску. Занятие это было несложное, винт обладал свойством сталкивать желающего и объект желаний быстрым и неприхотливым способом. Ступая через опустевшие от жары дворы, мы наткнулись на пару сараев. Возле них было пара хозяйских куч дерьма, и множество пустых плашек из под метадона. Жара часто туманит рассудок, делает его ленивым. И чуть было, не пропустив такой важный знак, мы стали уходить, пока уже по дороге назад, пазл этого короткого послания не сложился воедино. Дерьмо и метадон, первое, что мне пришло в голову было нависшее гигантской смысловой тучей слово «запор». В голове всплыли уже гаражи возле моего дома, где стоял заброшенный запорожец, который также был в окружении дерьма и пустых плашек из под метадона. Мардерфейс уважительно согласился со мной, и мы поспешили за краской. В пути мы встречали редких прохожих, ошибочно здороваясь с некоторыми из них, заводя нелепые винтовые разговоры, про общих знакомых которых у нас не было. Разговор имел характер игры в реакцию на реакцию от реакции, так, к примеру, если человек на вопрос знает ли он Славика, говорил «да», мы с Мардерфейсом строили одну линию, а на «нет», на место Славика приходило любое другое имя. Зачастую люди сами рассказывали о себе больше чем надо, но во время пути нам предельно не везло, каждая попытка навязаться или получить мимолетную выгоду приводили к более агрессивной настойчивости, от которой возрастало сопротивление. Взгляд то и дело прыгал с собеседника на окружающие дома, мне виделись эти улицы в выцветших редких воспоминаниях. Я то и дело ловил себя на мысли, что бесследное детство никогда не существовало, а каждый раз появлялось в такие моменты, и находило себе правдоподобное оправдание, почему же оно всё-таки было. Аргументируя смутные картинки прошлого, своей непредвзятой жаждой щедрости и выуженными из небытия красками. Открытость мира, способность удивляться и радоваться, будто бежали из текущей памяти, еще не случившегося будущего в более спокойные места.
Винтовой ход мыслей бежал далеко за способность собеседников обманываться через мои смиренные ностальгические попытки понравиться. Вместо человека, я говорил со своими воспоминаниями, не успев споткнуться тело, бежал к следующему, поглощаемый свихнувшимся календарем, в веренице оторванных страниц которого исчезали все более важные вещи. Язык, тени, плоскости, ощущения. Оторванные от реальности взгляды, в прошлое, в осуждение. Речь, обращенная в будущее. Странные знаки из теней. Дорога. Далекий крик, кажется из машины, похожий на мат, но видимо, кто-то тренируется, энергия странная, точно репетиция. За машиной мчится сначала тень, потом ленивая поверхность, чтоб всему случившемуся было на чем происходить. Кто-то засмеялся, а потом поежился от того что на это обратили внимание. Где это происходит? Может в тени, или это кто-то говорит, ничего не видно и не чувствуется. Если бы у меня спросили что я сейчас такое, я бы ответил что гладильная доска, стоящая в шкафу под углом. Более гуманные сознания наверняка поинтересовались у гладильной доски, что она такое, и она без секундного замешательства, описала бы мою жизнь. Только без теней, речи, плоскости и ощущений, а я бы описал её, и победил. Снова тени, но уже в воспоминаниях, и речь уже о моих попытках сконцентрироваться. Затем кто-то озорным тоном говорит «Представляешь он про речь думает, а мыслями говорит», а второй более ехидный голос говорит «Тссс, да тише ты вдруг нас начнет говорить», но первый голос смелеет, почувствовав внимания, вербально не отказывается от случившегося. Он в еще более веселом, местами издевательском задоре произносит «Не, ты представляешь, а теперь он всё это думает», а второй голос прыскает со смеху, с мольбой произносит «Да, всё не могу, плоскость болит»
Что-то происходило, и я не как не мог понять что, лишь бессвязное повторение нелепых фраз. В пустом ничто скакали бесформенные дикари, кружились, пульсировали и извивались. Два переговаривающихся голоса, вновь в хихикающей манере продолжали. Теперь вместо фраз повторялись лишь слова «Плоскость, тени, речь, ощущения». Из насмешек, разговор стал походить на ругань, затем и вовсе на музыку. Так один голос быстро повторял «плоскость, плоскость, плоскость, плоскость», а другой ему подыгрывал, «тени, ощущения, тени, ощущение, тени, ощущения». Вскоре слова и вовсе было не разобрать, и на их место пришло лишь «Пу-пу-пу-тц-тц-тц-пу-пу-пу-тц-тц-тц», которое где-то происходило, уже приближаясь и ложа на безликое небытие чувство тени.
— Тяни пакет, краска вытечет, потекла? Ну что, как ощущение?
Страница 18 из 35
