Фармооккультизм

Опиумные компании, редко предстают улыбкой существа нашему миру, и их он держит в абсолютной темноте своего рта. Эти люди, ближе всего к тому чтоб быть дальше всего, абсолютно всего. Опиум, как залог всего худшего. Звона ножниц, что перерезают пуповину, соединяющую душу с высшей матерью. Тепло, которое греет так приятно, что не успеваешь заметить, как медленно высохли линии жизни, на твоих ладонях, а на их место пришли радиоактивные ожоги, с которых по ночам доносится тоскливый шепот. Стигматы, к которым если один раз прислушаешься, то впредь это будет единственное, что ты будешь слышать всю жизнь.

С этим ужасающим метафизическим гигантом нам предстояло иметь дело.

— Все что нужно, — в момент своей речи, я провел пальцем по распечатанной фотографии гептаграммы, — это следовать семи крайностям.

— Семь стихийных веществ — сказал Мардерфейс — указывая на каждую из сторон гептаграммы.

— Каждое вещество, каждый цикл вещества в людях, это рожденный Бог, некий гигант, состоящий из суммы всего происходящего. Его руки и ноги, даже не так, его конечности, — продолжал я, обрисовав в воздухе что-то среднее между щупальцами и ветками деревьев. — Могут быть расположены очень специфическим образом, и чтоб залезть к этому условному «Колоссу» в душу, и украсть его ….

— Тайну?— предположил Мардерфейс.

— Да! Его, тайну! Его свет, украсть то, что мы чувствуем, но не можем объяснить.

— Это будет не просто, — сказал Мардерфейс. — Но как нам сделать так, чтоб эти метафизические гиганты нас не раздавили прежде?

— Нужно на время стать частью его существа, быть неотъемлемой частью организма, чтоб сама его система распознавала нас как полезные клетки, и только потом становиться вирусом. Пробираясь к самой сути, минуя всё лишнее, пока цель не будет достигнута.

После этой волны воодушевления, повисла небольшая пауза, больше похожая на передышку, для решительных мыслей.

— Начать следует с чего-то вездесущего, с того что мы видим на каждом углу.

— С опиума? — поинтересовался Мардерфейс.

После обсуждения плана действий мы вновь вернулись к опиумному «колоссу», который растянулся на тысячи километров, в прошлое, будущее и настоящее. Не было ничего похожего на открытие таинственного континента, при встрече с «головой». К ее похожему на далекие горы, искаженному от мутной воды виду, представшему в отражении неспокойного состояния желудка, мы приближались последующие недели. Те самые «зубы», покореженные подобия былых людей, еще редкими кольями представали на нашем пути. Иные места, не способные вынести пустоту, представали их замененными серебряными и золотыми двойниками, что разъезжали на дорогих иномарках. Общий организм их не чувствовал, и при наблюдении за ними, определенные закономерности, не исключая себя, были поняты нами. В попытках донести Мардерфейсу их скрытый смысл перед вездесущим подчинением законам общего организма, я блевал мутной кодеиновой водой. Малый миги чистых будней, заполнял плавный туман опиумной среды. Мир бесповоротно менялся, а это значило что мы плавно стали частью этого «Бога».

2

С той поры, мне начал снится один и тот же сон, повторяющиеся в своем мотиве. Маленькая уютная квартира, освещенная тусклым светом лампочки, в засаленном плафоне. Комната, где начинается сон, похожа на зал, но в ней все признаки спальни. Виднеется разложенный диван, с постельным бельем, стул на котором аккуратно висят вещи, и следы быта на столе. Окно впереди, стоит совсем близко к другой комнате, тоже спальне, но очень неуютной, безжизненной, будто там произошло что-то нехорошее. Окружающее пространство, одновременно давит и даёт чувство психологической безопасности. Старые обои с приятным кремовым цветом, и едва видимым узором. Сервис и шкаф в углу, всё очень знакомое, но больше похоже на старое кино, в котором нетрудно узнать семидесятые года. Видится советский союз, в этой застывшей жизни. Нет чувства, что происходит жизнь, что всё куда-то движется. Мир похож на реальность никому не нужной забытой фотографии, что под давлением времени скручивается подобно осеннему листу, распадается и выцветает. Оставленный мир, до которого нам нет дела. Продолжающий путь в никуда, набирая скорость, но при этом никуда не двигаясь. В застывшем пространстве есть знакомая, пугающая визуальная тишина. Так бывает после похорон, когда бесповоротно уходит часть жизни, что совсем недавно наполняла мир собой. Из закрытой спальни исходит похожее чувство, необратимости и мрачной неизвестности. Белая дверь с мутной стеклянной вставкой. В этом сне, я старательно избегаю ту часть комнаты, где пусть и не разборчиво, но видно закрытую спальню. Доносится шум за окном, от которого складывается впечатление, что дом находится в центре города или возле оживленного рынка. Езда машин, периодические крики, вибрация от проезжающего трамвая. Однако даже эта оживленная жизнь, не сглаживает ту пустоту, с какой я осознаю себя в этом сне.