Когда подходила к концу бесконечная череда преступлений ростовского маньяка Чикатило и вершилось правосудие над ним, раскручивался мрачный клубок чудовищных злодеяний в еще одном городе на донской земле — Таганроге…
Добавить в моё избранное
52 мин, 49 сек 13393
Лишь в состоянии опьянения, еще до возникновения алкогольной зависимости, мог преодолеть себя и найти смелость обратиться к девушке, да и то не прямо, а, как правило, по телефону. Записная книжка его изобиловала телефонами девушек, которые он, как правило, узнавал какими-то окольными путями. Так, свидетель Лазарева на следствии сообщила, что ее сосед Цюман, который никогда к ней ни с какими предложениями ранее не обращался, где-то узнал номер ее телефона и, находясь в состоянии опьянения, звонил «приглашал пойти с ним вместе в гости или на демонстрацию». Свидетель Липкина, которая до того видела Цюмана всего два раза, также сообщила, что он в августе 1992 г. позвонил ей и попросил о встрече. Во время встречи он вел себя как-то непонятно, жаловался на личную жизнь. Затем проводил домой. Она так и не поняла, зачем он ее приглашал.
Это послужило причиной обеспокоенности близких и, по словам брата, подтолкнуло их в конце 1989 г. (сам Цюман считает, что это было примерно за полгода до знакомства с Раисой, т. е. зимой-весной 1991 г.) к решению испытать половые возможности Цюмана. Для этого он пригласил к себе в гости вдовую женщину, которая после ужина и выпивки должна была «совратить» Цюмана. Она«затащила Цюмана в постель». Перед этим брат, как бы невзначай, намекнул Юрию, что эта женщина «доступна» и что если Цюман проявит инициативу«она ответит ему взаимностью». Однако и после этого инициатива осталась за женщиной. Выйдя из спальни, та в ответ на расспросы жены брата, выдала сакраментальную фразу — «вообще никакой». Цюман, услышав об этом, в свою очередь тоже принял единственно верное решение и опробовал на прочность своей головой бетонную стену. Юрий бился головой о стену до тех пор, пока родственники буквально своим телом не перекрыли ему доступ к твердой вертикальной поверхности.
Со слов Цюмана, сексуальные проблемы его очень волновали, он постоянно испытывал какой-то комплекс сексуальной неполноценности, страх перед половой близостью, боязнь оказаться несостоятельным. Ни с кем, кроме жены брата, не решался поделиться своими проблемами. Не умел и не решался знакомиться девушками, не знал, как это делается, что надо говорить, как предлагать половую близость. Отмечает, что с течением времени научился «пересиливать себя, но это удавалось не каждый раз, и помогало в общении, но не в решении сексуальных проблем». Цюман вообще был стеснительным, в 1990-1991 гг. даже носил затемненные очки, так как стыдился покупателей, которых приходилось обманывать. О проститутках не думал, так как не знал, где их искать, как договариваться и что с ними делать.
Период с 1990 по 1991 г., на который приходятся четыре инкриминируемых Цюману убийства, был одним из самых психологически травмирующих для него. Это период непрекращающихся домашних скандалов, связанных с выпивками матери и ее сожителя. Все было противно, домой не хотелось идти, а деться было некуда. Маньяк блуждал по городу и искал девушек, на которых мог бы выместить свою злобу…
В ночь с 12 на 13 мая 1990 г., Цюман вместе с товарищами находился в ресторане, где много выпил. Был в состоянии выраженного опьянения, когда поздно вечером (около 23 часов) вышел на улицу и пошел домой. Вскоре увидел одинокую девушку 16-17 лет (это была 16-летняя Аня Линебергер, которая опоздала на свидание и, огорченная, возвращалась домой).
Девушка была в белой блузке и обтягивавших, выгодно подчеркивавших ее силуэт джинсовых брюках. Она чем-то сразу приглянулась Цюману, и у него возникло желание совокупления, которое он решил исполнить. О его последствиях и стратегии осуществления не задумывался. Просто пошел за ней следом в 20 метрах по другой стороне улицы, уже определенно зная, что совершит с ней половой акт. Так шли долго. Когда завернули в темный переулок, у него возникло напряжение, «все внутри затрепетало — захватило дух, как это бывает на высоте, когда стоишь на 9-м этаже и вниз заглядываешь». Это состояние сходно с предстартовым тревожным напряжением («мандражем»).
Выбрав темное место, сзади напал на нее, схватил. Это, видимо, ее перепугало, она безмолвно подчинилась и сошла с тротуара на газон, за кусты. В момент нападения сразу же возникло облегчение, мандраж исчез, появилось чувство власти, доминирования, и это приносило максимальное удовольствие. Истинно сексуального напряжения не было. Отмечает, что сам половой акт, как таковой, был для него менее значим, важнее было чувство власти и желание во что бы то ни стало «дать в рот».
С этого момента, отмечает он, возникла концентрация внимания на сексуальных стимулах и четкость действий. Повалил ее на землю и в грубой форме сообщил о предстоящем половом акте. Затем начал раздевать ее. Помнит, что она просила не оголять, чему он очень удивился и даже вслух спросил: «А как же тогда?» Сняв с нее брюки, обрадовался, обнаружив на ней черные колготки, и даже воскликнул:«А на тебе колготки!». Особое удовольствие доставляло поглаживать ногу в колготках.
Это послужило причиной обеспокоенности близких и, по словам брата, подтолкнуло их в конце 1989 г. (сам Цюман считает, что это было примерно за полгода до знакомства с Раисой, т. е. зимой-весной 1991 г.) к решению испытать половые возможности Цюмана. Для этого он пригласил к себе в гости вдовую женщину, которая после ужина и выпивки должна была «совратить» Цюмана. Она«затащила Цюмана в постель». Перед этим брат, как бы невзначай, намекнул Юрию, что эта женщина «доступна» и что если Цюман проявит инициативу«она ответит ему взаимностью». Однако и после этого инициатива осталась за женщиной. Выйдя из спальни, та в ответ на расспросы жены брата, выдала сакраментальную фразу — «вообще никакой». Цюман, услышав об этом, в свою очередь тоже принял единственно верное решение и опробовал на прочность своей головой бетонную стену. Юрий бился головой о стену до тех пор, пока родственники буквально своим телом не перекрыли ему доступ к твердой вертикальной поверхности.
Со слов Цюмана, сексуальные проблемы его очень волновали, он постоянно испытывал какой-то комплекс сексуальной неполноценности, страх перед половой близостью, боязнь оказаться несостоятельным. Ни с кем, кроме жены брата, не решался поделиться своими проблемами. Не умел и не решался знакомиться девушками, не знал, как это делается, что надо говорить, как предлагать половую близость. Отмечает, что с течением времени научился «пересиливать себя, но это удавалось не каждый раз, и помогало в общении, но не в решении сексуальных проблем». Цюман вообще был стеснительным, в 1990-1991 гг. даже носил затемненные очки, так как стыдился покупателей, которых приходилось обманывать. О проститутках не думал, так как не знал, где их искать, как договариваться и что с ними делать.
Период с 1990 по 1991 г., на который приходятся четыре инкриминируемых Цюману убийства, был одним из самых психологически травмирующих для него. Это период непрекращающихся домашних скандалов, связанных с выпивками матери и ее сожителя. Все было противно, домой не хотелось идти, а деться было некуда. Маньяк блуждал по городу и искал девушек, на которых мог бы выместить свою злобу…
В ночь с 12 на 13 мая 1990 г., Цюман вместе с товарищами находился в ресторане, где много выпил. Был в состоянии выраженного опьянения, когда поздно вечером (около 23 часов) вышел на улицу и пошел домой. Вскоре увидел одинокую девушку 16-17 лет (это была 16-летняя Аня Линебергер, которая опоздала на свидание и, огорченная, возвращалась домой).
Девушка была в белой блузке и обтягивавших, выгодно подчеркивавших ее силуэт джинсовых брюках. Она чем-то сразу приглянулась Цюману, и у него возникло желание совокупления, которое он решил исполнить. О его последствиях и стратегии осуществления не задумывался. Просто пошел за ней следом в 20 метрах по другой стороне улицы, уже определенно зная, что совершит с ней половой акт. Так шли долго. Когда завернули в темный переулок, у него возникло напряжение, «все внутри затрепетало — захватило дух, как это бывает на высоте, когда стоишь на 9-м этаже и вниз заглядываешь». Это состояние сходно с предстартовым тревожным напряжением («мандражем»).
Выбрав темное место, сзади напал на нее, схватил. Это, видимо, ее перепугало, она безмолвно подчинилась и сошла с тротуара на газон, за кусты. В момент нападения сразу же возникло облегчение, мандраж исчез, появилось чувство власти, доминирования, и это приносило максимальное удовольствие. Истинно сексуального напряжения не было. Отмечает, что сам половой акт, как таковой, был для него менее значим, важнее было чувство власти и желание во что бы то ни стало «дать в рот».
С этого момента, отмечает он, возникла концентрация внимания на сексуальных стимулах и четкость действий. Повалил ее на землю и в грубой форме сообщил о предстоящем половом акте. Затем начал раздевать ее. Помнит, что она просила не оголять, чему он очень удивился и даже вслух спросил: «А как же тогда?» Сняв с нее брюки, обрадовался, обнаружив на ней черные колготки, и даже воскликнул:«А на тебе колготки!». Особое удовольствие доставляло поглаживать ногу в колготках.
Страница 7 из 15
