Сборник коротких, мрачных рассказов. Написаны по большей части в жанре тёмного фэнтези с совмещением исторической эпохи, образов славянской мифологией и фольклора. Перекликаются с миром, полюбившимся некоторым моим читателям. Из этих зарисовок, возможно, впоследствии появятся самостоятельные рассказы…
Добавить в моё избранное
57 мин, 51 сек 7078
Мужчина в страхе заморгал, растёр веки вспотевшей рукой. Отвернулся и сосредоточился над пряжей.
Благодаря ниткам мысли снова пришли в порядок. Сознание успокоилось, в голове послышался мягкий, прерывистый голос: «Это не ты думаешь, а он-н-нтк!» — раздался щелчок, словно в черепе щелкнули жвала.
Птицеедов замер, вслушиваясь в их цокот. Прикрыл рот, чтобы ощупать трясущиеся губы; понять, проговорил ли он это себе вслух. Надежда на галлюцинации ещё оставалась: врач из кабинета напротив подтвердил, что в мозгу может сидеть опухоль. Только в последние минуты мужчина чётко понимал, что сидит там кто-то другой.
Из мыслей вывел скрип. В лицо пахнуло нашатырём и медицинским спиртом. Из кабинета вышла бледная медсестра. Она застыла возле Птицеедова, протянув тёмный, коричневый конверт. На плотной бумаге чернела надпись с докторской печатью и жестоким сокращением, глухим, словно удар топора: «Пат». Мужчина аккуратно вскрыл конверт. Тот зашуршал, выпуская к пальцам гладкий лист ренгеновского снимка.
Череп был просвечен. Вместо опухоли, меж костяных пластин виднелся шестипалый, оплетённый паутиной силуэт. Из мозга рос паук.
Клавдия Петровна отложила игрушку в пропахший нафталином комод. В куче ветхого тряпья заговоренной фигурке было лучше. Ей стоило лежать со старыми платьями, набирая колдовскую силу. Детские вещи и наряды из комсомольского прошлого давно хранились в тайнике, сколоченном покойным ныне супругом.
Женщина поворошила тряпки, надеясь отыскать внизу скрытное отверстие: в вещах с мерзким запахом муж частенько прятал длинные рубли. Когда исцарапанные пальцы уткнулись в гладкую поверхность, Клавдия обречённо выдохнула. Конечно, старик ещё при жизни единственным сокровищем считал не деньги, а их красавицу дочь. Только Лизонька уж выросла из кукол, да оставила кормилицу стареть в пустой хрущёвке, забрав игрушки и папин комод; унесла с собой родной запах, вместе с силушкой, которой питались все женщины рода.
— Главное, чтобы не забыла своих корней, — прошептала Клавдия, прикрывая матрёшку тряпкой. Фигурка из-под ткани смотрела тусклым, облупленным зрачком. Нарисованные мастером ресницы поблекли, как и выскобленные наждаком щёки. Из всего резного тельца гладким в игрушке были только они: матрёшка словно хотела, чтобы её целовали, а не гладили или носили на руках. — Норовистая ты, Матрён, как бывшая хозяйка, — печально улыбнулась женщина, погладив игрушку по щеке. После вытерла слёзы со своих распухших глаз.
Таким же гладким было лицо матери, которая ушла давно и не своевременно. Как рано повзрослевшая Клавина дочь.
— Ты не царапайся, Матрён, — улыбнулась женщина кукле, откручивая ей шершавую голову. Когда деревянная резьба сошла, Петровна вынула из-под платка липкий, наполненный до краёв флакон. И вылила его содержимое внутрь игрушки. Над тряпками запахло тяжёлыми, разъедающими ноздри травами. Конечно, нечета мягкому, доброму нафталину: духи были дешёвыми, как и всё, что дарил зять Клавиной дочке.
Зря женщина просила её одуматься перед свадьбой, присмотреться к финансам жениха. С бедного взять нечего, у него нет комода с длинными рублями. И кровей он не колдовских, оттого страшно за потомство. Порченых отпрысков тяжело исправлять детскими игрушками, облитыми заговорённой водой.
Но то в будущем. Сейчас Клавдия привязывала через запах свою дочь: чтобы та пришла на аромат, в одиночестве открыла брошенный комод, разворошила липкий ворох старого тряпья да натолкнулась на пропахший скарб. Раскрыла бы его, как Пандора ящик, и вдохнула заложенную в женской фигурке силу от Первых Матерей.
Прикрутив игрушке голову, женщина тоскливо погладила её по щеке. Чувства к собственной матери не отпускали. Разукрашенный, изъеденный временем кукольный рисунок как две капли воды походил на любимое лицо. При жизни оно было таким же неуместно накрашенным и смотрело на Клаву пустым, тусклым взглядом. В котором всегда сквозили безразличие и холод.
Но Петровна сделал свой выбор: она не будет безразличной и холодной к собственному чаду. Она приманит дочку к родовым корням. Накормит, обогреет и, главное, научит: как обращаться с мужем, своей душой и родовой силой. Поможет и подскажет, чтобы дочка ощущала её плечо, видела поддержку. Не была покинутой, как Клава.
Женщина довольно прикрыла глаза, чувствуя, как по исцарапанным пальцам бежит заложенная в фигурках сила. От контакта с ней, ладони наливались чем-то плотным. Сморщенная кожа будто бы тянулась, разглаживая старые морщины на ладонях. В дряхлых сухожилиях появлялась сила. Она текла по телу, просачивалась в кости. Заглушала боль в ноющих суставах.
Благодаря ниткам мысли снова пришли в порядок. Сознание успокоилось, в голове послышался мягкий, прерывистый голос: «Это не ты думаешь, а он-н-нтк!» — раздался щелчок, словно в черепе щелкнули жвала.
Птицеедов замер, вслушиваясь в их цокот. Прикрыл рот, чтобы ощупать трясущиеся губы; понять, проговорил ли он это себе вслух. Надежда на галлюцинации ещё оставалась: врач из кабинета напротив подтвердил, что в мозгу может сидеть опухоль. Только в последние минуты мужчина чётко понимал, что сидит там кто-то другой.
Из мыслей вывел скрип. В лицо пахнуло нашатырём и медицинским спиртом. Из кабинета вышла бледная медсестра. Она застыла возле Птицеедова, протянув тёмный, коричневый конверт. На плотной бумаге чернела надпись с докторской печатью и жестоким сокращением, глухим, словно удар топора: «Пат». Мужчина аккуратно вскрыл конверт. Тот зашуршал, выпуская к пальцам гладкий лист ренгеновского снимка.
Череп был просвечен. Вместо опухоли, меж костяных пластин виднелся шестипалый, оплетённый паутиной силуэт. Из мозга рос паук.
Куклы тоже взрослеют
Жёсткая, деревянная поверхность матрёшки царапала пальцы. Вытаскивать фигурки одну из другой было неприятно. Руки терлись о жёсткую древесину, которую мастер не покрыл лаком. Так что, на сморщенной, престарелой коже оставались занозы.Клавдия Петровна отложила игрушку в пропахший нафталином комод. В куче ветхого тряпья заговоренной фигурке было лучше. Ей стоило лежать со старыми платьями, набирая колдовскую силу. Детские вещи и наряды из комсомольского прошлого давно хранились в тайнике, сколоченном покойным ныне супругом.
Женщина поворошила тряпки, надеясь отыскать внизу скрытное отверстие: в вещах с мерзким запахом муж частенько прятал длинные рубли. Когда исцарапанные пальцы уткнулись в гладкую поверхность, Клавдия обречённо выдохнула. Конечно, старик ещё при жизни единственным сокровищем считал не деньги, а их красавицу дочь. Только Лизонька уж выросла из кукол, да оставила кормилицу стареть в пустой хрущёвке, забрав игрушки и папин комод; унесла с собой родной запах, вместе с силушкой, которой питались все женщины рода.
— Главное, чтобы не забыла своих корней, — прошептала Клавдия, прикрывая матрёшку тряпкой. Фигурка из-под ткани смотрела тусклым, облупленным зрачком. Нарисованные мастером ресницы поблекли, как и выскобленные наждаком щёки. Из всего резного тельца гладким в игрушке были только они: матрёшка словно хотела, чтобы её целовали, а не гладили или носили на руках. — Норовистая ты, Матрён, как бывшая хозяйка, — печально улыбнулась женщина, погладив игрушку по щеке. После вытерла слёзы со своих распухших глаз.
Таким же гладким было лицо матери, которая ушла давно и не своевременно. Как рано повзрослевшая Клавина дочь.
— Ты не царапайся, Матрён, — улыбнулась женщина кукле, откручивая ей шершавую голову. Когда деревянная резьба сошла, Петровна вынула из-под платка липкий, наполненный до краёв флакон. И вылила его содержимое внутрь игрушки. Над тряпками запахло тяжёлыми, разъедающими ноздри травами. Конечно, нечета мягкому, доброму нафталину: духи были дешёвыми, как и всё, что дарил зять Клавиной дочке.
Зря женщина просила её одуматься перед свадьбой, присмотреться к финансам жениха. С бедного взять нечего, у него нет комода с длинными рублями. И кровей он не колдовских, оттого страшно за потомство. Порченых отпрысков тяжело исправлять детскими игрушками, облитыми заговорённой водой.
Но то в будущем. Сейчас Клавдия привязывала через запах свою дочь: чтобы та пришла на аромат, в одиночестве открыла брошенный комод, разворошила липкий ворох старого тряпья да натолкнулась на пропахший скарб. Раскрыла бы его, как Пандора ящик, и вдохнула заложенную в женской фигурке силу от Первых Матерей.
Прикрутив игрушке голову, женщина тоскливо погладила её по щеке. Чувства к собственной матери не отпускали. Разукрашенный, изъеденный временем кукольный рисунок как две капли воды походил на любимое лицо. При жизни оно было таким же неуместно накрашенным и смотрело на Клаву пустым, тусклым взглядом. В котором всегда сквозили безразличие и холод.
Но Петровна сделал свой выбор: она не будет безразличной и холодной к собственному чаду. Она приманит дочку к родовым корням. Накормит, обогреет и, главное, научит: как обращаться с мужем, своей душой и родовой силой. Поможет и подскажет, чтобы дочка ощущала её плечо, видела поддержку. Не была покинутой, как Клава.
Женщина довольно прикрыла глаза, чувствуя, как по исцарапанным пальцам бежит заложенная в фигурках сила. От контакта с ней, ладони наливались чем-то плотным. Сморщенная кожа будто бы тянулась, разглаживая старые морщины на ладонях. В дряхлых сухожилиях появлялась сила. Она текла по телу, просачивалась в кости. Заглушала боль в ноющих суставах.
Страница 16 из 17
