Что с нами делает осень

Она сказала ему, что принимает противозачаточные таблетки, в первый же вечер. «Врешь ты все, Стерва», — равнодушно откликнулся он, — Ты и Уилсона так же подловила, я знаю«. Повернулся на спину, закидывая руки за голову.» Только для меня ты, конечно, с сыном постараешься«.»

Наступал вечер, и рано зажёгшийся электрический свет казался неестественно бледным. Хаус заходил в комнату, просто так гуляя по дому, постукивая тростью. Эмбер сидела на кровати и что-то вязала, вытянув ноги в пестрых вязаных гольфах, положив одну на другую. Он ухмыльнулся про себя. «Стерва»… Поздним вечером в доме так тихо, стук трости, кажется, разносится по всему дому.

Поздно вечером яркая лампа белеет в серых сумерках, поздние мошки летят на свет, вьются у стола, где в сумерках слышался тихий шепот: «Ложись на меня совсем. Мне не тяжело». — «Не больно?» — «Нет». — «А нога?» — «Я потом помассирую».

Вспыхивали искорки, остывая, в камине. Последние мушки вились, летя на лампу. Густо-серые, как фото, сумерки, переходили в ночь. В саду глухо всю ночь ударялись о землю яблоки.

Глава 4

Деревья вдоль дороги густели, рыжели, поднимались сплошным забором, стеной уходили дальше — туда, за горизонт, становились то выше, то ниже. Дорога виляла, уходила под гору вместе с разметкой, густо и бело намалёванной, так же виляющей под горой. Вчерашнее тепло за ночь прошло, сменилось новым холодом, и утро взошло стелющимся туманом. Но вскоре развеялось; прояснилось, об утреннем напоминали только белые мутные облака и холод. По-прежнему ярко желтели листья, в густом золоте стояли леса, куда ни посмотришь, с одной и другой стороны трассы. Небо ровно убегало вдаль, голубея в рваных облаках.

Из-за леса снова летели какие-то птицы, пронзительно крича, снижались, махая крыльями, потом выровнялись, поднялись в небо и исчезли за лесом.

Стрелка спидометра показывала хорошую скорость. Хаус глянул на нее мельком и покосился на заднее сиденье.

Девочка уснула на заднем сиденье, привалившись к её груди. Она смотрела в окно, одной рукой прижимая к себе девочку, слегка нервно барбаня пальцами по сиденью.

Небо то прояснялось, то снова затягивалось белым, мутнело. Дорога шла чуть под горку, лес редел.

— Ждать здесь хуже нет, автобусы ходят редко, — сказала она, не глядя на него. — Позвони, как приедешь.

— Позвоню, — кивнул он.

Они договорились, что проводят его, не доезжая до остановки. Потом ему ехать на автобусе до остановки, до старого шлагбаума, а потом — поездом в город, а оттуда — на самолет.

Хаус поглядывал на нее искоса: шапочка с помпончиком, как у девочки, губы подкрашены, как ни в чём ни бывало. Во всеоружии… Смотрит в окно, не глядя на него.

— Мэрион уснула… — сказала она, обернувшись к нему, словно почувствовав, что он думает о ней, точно прося прощения за свою неподвижность. Повернулась к окну, снова часто моргая, сделала жест, будто хотела смахнуть что-то со щеки. Девочка спала, сдвинув темные Уилсоновы брови.

Желтые деревья мелькнули, кончились, открывая просвет и поворот на дорогу; Хаус съехал с горы и остановил машину под склоном. Обернулся, посмотрел в ее лицо.

Здесь надо было расставаться — дальше он сам, в город на автобусе. Она наклонилась растормошить девочку.

Медленно, подобрав трость, он выбрался из машины.

— Попрощайся с дядей Хаусом, — сказала она, наклонясь к ребенку, выдавливая из себя улыбку. Девочка сонно вздохнула. Помахала рукой и снова привалилась к груди матери.

Он посмотрел ей в лицо. Надо было что-то сказать — но что? Он молча кивнул и пожал ее руку выше запястья.

Пошел по опавшим, пожухлым листьям. Через три-четыре метра оглянулся. Они стояли у машины с открытой дверцей и смотрели ему вослед. Издалека светлела ее светло-розовая куртка и темно-клетчатая — коричнево-желтая — девочки. Потом обошла вокруг машины, открыла дверцу и села в нее. «Как я за тебя — переживал»…

… Он знал, что через два дня приедет Уилсон, и она всё ему расскажет, и Джеймс простит её — хотя лучше было бы ему ничего не знать, нашему Уилсону, думает Хаус. Он надвинул на голову капюшон и тяжёлым шагом пошёл к остановке — здесь недалеко, перевалить небольшой холм, и будет людная дорога, автомобили, автобусы. Он шёл, и ему казалось, что всё это когда-то уже было — пожухлая осень, автомобиль, девочка, которую не с кем оставить.

Он шёл и шёл, и листья скрипели под ногами, и осенний воздух стыл вокруг, и молчанье тишины било в уши. Как он переживал о ней, если б кто знал… Как её выстрадал, вынес — ради дружбы с Уилсоном, ради единственной дружбы. Спасая дружбу, страдая за нашу дружбу, чтобы спустя годы самому подписать приговор этой дружбе — из-за этой женщины. Все женщины шлюхи, да, верь в это.

Автобусная остановка, вывернув из-за горы, оказалась такой же, как он и ожидал — людной, шумной по сравнению с лесной дорогой.