Фандом: Доктор Хаус. Эмбер спасли, она живёт с одной почкой, замужем за Уилсоном. Хаус гостит в их загородном доме, а Уилсон в это время уезжает в гости к родителям. Хаус с Эмбер остаются наедине, и всё клонится к…
Добавить в моё избранное
14 мин, 54 сек 12566
Она вешала на кухне новые шторы — стоя на табуретке, так же ловко, быстро перебирая руками. Хаус вошел в кухню, постоял у порога, молча прошел, постукивая тростью, к окну. Глянул на нее снизу, прислонился к стене, устроился, опираясь на трость, между стенкой и краем стола, чтобы быть устойчивее. Потом подался вперед, обхватил ее под коленки, чуть притиснул к груди, возя руками по темной ткани юбки. Легкая заминка, сбой в ритмичном движении рук — и затем — напрягаться ему особо не пришлось, она, конечно же, сама скользнула сверху вниз, в его объятия, как будто оба сделали вид, что это он снимает ее с табуретки; а дальше — серия на диво выверенных движений, когда, уже слезая на пол и обхватывая одной рукой его за шею, быстро повернулась, чтобы задёрнуть штору свободной рукой — и снова вернулась в его объятия.
Она заглядывает к ней, неслышно ступая, смотрит в ее лицо, белеющее в светлых сумерках, убирает с лица разлетевшуюся невесомую прядку, потом возвращается к нему. Садится на край постели, сбрасывает халат. Тянется за сигаретой. «Ты много стала курить», — Хаус, закинув руки за голову, поворачивается к ней.
Ночные сумерки здесь, на втором этаже, кажутся странно светлее.
… Она лежала у него на коленях, теплой шелковистой тяжестью, спутанностью волос, затылком упираясь в колено, потянулась за сигаретой — немного сдвинулась, щекоча разметанными волосами, щелкнула зажигалкой, прикурила. Потом точно так же сдвинулась, чтобы бросить сигарету.
Глядя в ее лицо, он вдруг явственно вспомнил ее проснувшейся после аварии, на реанимационной койке, измученную, с пятнами запёкшейся крови на лбу и висках. о, как я за тебя переживал, как ни за кого из пациентов — уже думал — переживать не буду.
Отмотал время назад, вспоминая возню в кухне у окна, быстрые поцелуи, нервный шёпот, обрывки фраз: «ну что же ты»… «как ты мог»… «я тебя столько времени»…
Утро наступало странным, туманным, полуреальным-полусном, как будто здесь, в комнате на втором этаже, все сместилось куда-то от остального мира, придвинулось к потолку, как будто здесь, где они двое рядом, придвинувшись друг к другу, в обволакивающей серой реальности мутного утра, как будто ничего не осталось в целом мире, кроме них — и лезли в голову разные воспоминания жизни.
Ночью первые холода сменились новым теплом, и проглянуло солнце. Вновь потянулись, расправились пожухшие, прибитые травинки. Снова ярко зажелтели пригретые солнцем, оставшиеся еще листья.
Девочка, играя, убегает за кусты сада — далеко, к соседским кустам. Бросает обруч, издали мелькает ее полосатая шапочка.
Желтые астры осыпаются на столике в гостиной. Лепестки подсыхают и скручиваются снизу, как и листья.
Каждый раз они приходили друг к другу — вечером, после того, как уснет девочка; убедившись, что она уложена и уснула. Всегда только в его комнате, угловой спальне для гостей на втором этаже. Ни разу не осквернили Уилсоново супружеское ложе. И ночью было слышно, как глухо и тяжело ударяются о землю в саду яблоки.
И снова желтели, оранжевели, осыпались все больше листья с веток. И снова он шурудил палкой листья вокруг дома, обходя в сотый, бессмысленный раз границу участка, сад, соседский забор с сеткой. о, как я за тебя — переживал, как я тебя — вынес, выстрадал. Как боялся за нашу дружбу с Уилсоном, как боялся, что он никогда не простит меня.
В доме впервые затопили камин, угли просверкивали искрами, на них летели поздние, вновь оживившиеся мошки.
Как-то он спросил ее:
— Если бы ты была тогда на месте моей жены — осталась бы со мной, инвалидом?
Она затянулась сигаретой, моргая непокрашенными ресницами, глядя на него.
— Нет ничего, что я бы для тебя не сделала, — сказала она, и через паузу, затянувшись и выпустив дым ему в лицо, прибавила: — Хотя ты, конечно, скотина и этого не заслуживаешь.
Вечернее мягкое, бледное электрическое освещение, тени ложатся по углам, белый абажур лампы качается под потолком, двоясь, троясь серыми контурами теней. Все было сделано; все рассказано про Уилсона, раскрыты их интимные секреты, сданы явки, пароли, выболтан жалкий шифр имен и прозвищ для самых близких минут: Бледная Блудница, Кукла, Долли, Бэмби. Она жмурилась на свет, когда зажигалась лампа, щуря белесые ресницы.
Что думал он, водя пальцем по бледной коже женщины, лежавшей рядом с ним, обводя родинку у лопатки? Сколько знал он женщин? Сколько из них было шлюх? Разве может что-то новое дать сознанию, развращенному шлюхами, какой-то очередной секс? Все они надоедают. И это надоест, и надо будет уходить. «Все женщины — шлюхи», — подлая, самооправдательная мысль. Как простецкие вульгаризмы, в любую минуту слетавшие с ее губ, как дурацкие психологические книжки для домохозяек — хлам, который она поглощает сутками, лежа на тахте.
Глава 3
Девочка спит, повернувшись на бок и сунув руку под подушку, воздух в комнате прозрачен и невесом от легкого дыхания.Она заглядывает к ней, неслышно ступая, смотрит в ее лицо, белеющее в светлых сумерках, убирает с лица разлетевшуюся невесомую прядку, потом возвращается к нему. Садится на край постели, сбрасывает халат. Тянется за сигаретой. «Ты много стала курить», — Хаус, закинув руки за голову, поворачивается к ней.
Ночные сумерки здесь, на втором этаже, кажутся странно светлее.
… Она лежала у него на коленях, теплой шелковистой тяжестью, спутанностью волос, затылком упираясь в колено, потянулась за сигаретой — немного сдвинулась, щекоча разметанными волосами, щелкнула зажигалкой, прикурила. Потом точно так же сдвинулась, чтобы бросить сигарету.
Глядя в ее лицо, он вдруг явственно вспомнил ее проснувшейся после аварии, на реанимационной койке, измученную, с пятнами запёкшейся крови на лбу и висках. о, как я за тебя переживал, как ни за кого из пациентов — уже думал — переживать не буду.
Отмотал время назад, вспоминая возню в кухне у окна, быстрые поцелуи, нервный шёпот, обрывки фраз: «ну что же ты»… «как ты мог»… «я тебя столько времени»…
Утро наступало странным, туманным, полуреальным-полусном, как будто здесь, в комнате на втором этаже, все сместилось куда-то от остального мира, придвинулось к потолку, как будто здесь, где они двое рядом, придвинувшись друг к другу, в обволакивающей серой реальности мутного утра, как будто ничего не осталось в целом мире, кроме них — и лезли в голову разные воспоминания жизни.
Ночью первые холода сменились новым теплом, и проглянуло солнце. Вновь потянулись, расправились пожухшие, прибитые травинки. Снова ярко зажелтели пригретые солнцем, оставшиеся еще листья.
Девочка, играя, убегает за кусты сада — далеко, к соседским кустам. Бросает обруч, издали мелькает ее полосатая шапочка.
Желтые астры осыпаются на столике в гостиной. Лепестки подсыхают и скручиваются снизу, как и листья.
Каждый раз они приходили друг к другу — вечером, после того, как уснет девочка; убедившись, что она уложена и уснула. Всегда только в его комнате, угловой спальне для гостей на втором этаже. Ни разу не осквернили Уилсоново супружеское ложе. И ночью было слышно, как глухо и тяжело ударяются о землю в саду яблоки.
И снова желтели, оранжевели, осыпались все больше листья с веток. И снова он шурудил палкой листья вокруг дома, обходя в сотый, бессмысленный раз границу участка, сад, соседский забор с сеткой. о, как я за тебя — переживал, как я тебя — вынес, выстрадал. Как боялся за нашу дружбу с Уилсоном, как боялся, что он никогда не простит меня.
В доме впервые затопили камин, угли просверкивали искрами, на них летели поздние, вновь оживившиеся мошки.
Как-то он спросил ее:
— Если бы ты была тогда на месте моей жены — осталась бы со мной, инвалидом?
Она затянулась сигаретой, моргая непокрашенными ресницами, глядя на него.
— Нет ничего, что я бы для тебя не сделала, — сказала она, и через паузу, затянувшись и выпустив дым ему в лицо, прибавила: — Хотя ты, конечно, скотина и этого не заслуживаешь.
Вечернее мягкое, бледное электрическое освещение, тени ложатся по углам, белый абажур лампы качается под потолком, двоясь, троясь серыми контурами теней. Все было сделано; все рассказано про Уилсона, раскрыты их интимные секреты, сданы явки, пароли, выболтан жалкий шифр имен и прозвищ для самых близких минут: Бледная Блудница, Кукла, Долли, Бэмби. Она жмурилась на свет, когда зажигалась лампа, щуря белесые ресницы.
Что думал он, водя пальцем по бледной коже женщины, лежавшей рядом с ним, обводя родинку у лопатки? Сколько знал он женщин? Сколько из них было шлюх? Разве может что-то новое дать сознанию, развращенному шлюхами, какой-то очередной секс? Все они надоедают. И это надоест, и надо будет уходить. «Все женщины — шлюхи», — подлая, самооправдательная мысль. Как простецкие вульгаризмы, в любую минуту слетавшие с ее губ, как дурацкие психологические книжки для домохозяек — хлам, который она поглощает сутками, лежа на тахте.
Страница 3 из 5
