Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. Провинциальный лейтенант СБ служит в личных секретарях у императора, во дворце, посреди хитросплетений высокой политики и склонных к распущенности нравов высшего форства.
Добавить в моё избранное
36 мин, 13 сек 11824
А комнатка хоть тесная, как гардероб, но по его неизбалованным меркам вполне уютная. Встроенный шкаф, акустическая чистка для одежды, кухонная ниша размером со здоровенный бар, кресло, комм-пульт, диван. Жаль только, что на диване приходится спать одному… Стоп. Хватит трогать«больной зуб». Прекрасная комнатка. За казенный счет. Он уже наводил справки: снять комнату в столице обойдется точь-в-точь в размер лейтенантского жалования. Чтобы служить в Форбарр-Султане, младшему офицеру жизненно необходима приставка «фор» перед фамилией. Особенно, если дело касается именно этой должности.
Впрочем, черт ее разберет! Сама служба похожа на русскую куклу матрешку: красивая снаружи и вроде бы пустая внутри… а если там и таится какой-то секрет, заранее не узнаешь. С одной стороны, пост лично при августейшей особе — почет для любого блестящего фор-лорда, хоть и с ясельного возраста привыкшего ко дворцовой жизни благодаря отцовскому титулу. Тем более — для простолюдина и выпускника провинциального военного училища. С другой стороны, все обязанности личного Е. И.В. секретаря, вопреки ожиданию, — простейшая канцелярская рутина, не требующая ни особого ума, ни памяти. Последнее более чем странно: ведь стремительно вознес лейтенанта на самый верх карьеры именно эйдетический чип. Но нет, никакого тебе реферирования, регистрации бумаг или составления писем. По большому счету, обязанностей две. Либо курсировать по столице с одного супер-секретного совещания на другое — где вся его роль сводится к молчаливому присутствию. Либо играть ту же роль немого свидетеля лично при Эзаре. Почти немого. Император обращается к своему секретарю лишь изредка, за уточнением самых пустячных мелочей. При известной доле фантазии можно решить, что великий человек пребывает в недоумении. Словно сам не до конца понимает, откуда взялся в его окружении младший офицер и как нужно обращаться с этой куколкой, из которой пока не вылупилось правильной бабочки с генеральским шитьем на воротнике. Восторженное же лейтенантское рвение задачи ему не облегчает. Отнюдь.
Проблема в том, что и лейтенанту с собственной восторженностью не справиться. И не по своей вине. Ирония судьбы: с умением разбирать подоплеку чужих мотивов у него пока не слишком, но уникальная память выручает. Достаточно, чтобы постепенно разобрать проделанную СБшными психологами работу. Как клубок распутать. Уже задним числом он выяснил, каким образом его уверенно, прагматично подвели к этому безоговорочному преклонению, по болезненности граничащему с любовью. Ну почему их коллективный разум в нужный момент не вынырнул из спячки и не пришел к простейшему выводу: верность человека, и так согласившегося рискнуть собою на благо империи, излишне на всякий случай укреплять эмоциональным программированием? А теперь хоть негодуй, хоть хихикай, хоть упражняйся в логических построениях. Дело сделано. Знать бы еще, зачем. Вот если быть оптимистом и верить в разумность родных спецслужб… Много всего можно напридумывать. И про интересы науки, и про сложности гипнотического кодирования под императорский голос. А если честно вспомнить, какие параноики в армейских сапогах водятся в родной конторе, так сразу все делается ясно, как команда «кругом!». Безопасности много не бывает, и лучше перебдеть, чем недобдеть, ergo, чем больше зацепок обеспечат безусловную верность живого магнитофона, тем лучше. И самому императору остается только досадливо хмурить брови, глядя на результат. Одна надежда — что его недовольство относится к чрезмерному рвению при подготовке секретаря, а не к молодой дурости последнего.
И слава всем богам, существующим и выдуманным, что лейтенанта минует императорский гнев. Потому что его реакция на персону Эзара не просто предельно обострена, точно настороженный на максимум поисковый сканер. Но еще крайне нелогична. С одной стороны — сюзерен, командир, воплощение Империи, политический гений, старше не то что вдвое, всем до мелочей его превосходящий, даже ростом. С другой же — в голове гудит упрямое и самоуверенное «ведь это я офицер его безопасности. Я — его защита! Ну хоть одна ее десятитысячная, не важно». Но от каких напастей он в силах защитить императора, перед которым и так в покорности замирает вся держава? От недомоганий, после которых тот ругается с врачами и, морщась, запивает холодным чаем горсть каких-то таблеток? От вечных ссор с сыном, желчных и горьких? От работы, которая поглощает — пожирает — составляет его жизнь? От смерти, маячащей, как гроза на горизонте, то и дело поминаемой, словно дальний, привычный противник? И не дает покоя мысль… Нет, не героически заслонить собою государя от вражеского огня — эти мечты уместны максимум до двадцати. Все хуже. Хочется сделать его хоть немного счастливым, но это вещь для адьютанта-секретаря по определению невозможная. И преступно сентиментальная, а сентиментальность в профессии СБшника — все равно что дисквалификация.
Лейтенант раздраженно дернул плечом и прокрутил собственные размышления заново — методично, как другой человек прокрутил бы магнитофонную запись.
Впрочем, черт ее разберет! Сама служба похожа на русскую куклу матрешку: красивая снаружи и вроде бы пустая внутри… а если там и таится какой-то секрет, заранее не узнаешь. С одной стороны, пост лично при августейшей особе — почет для любого блестящего фор-лорда, хоть и с ясельного возраста привыкшего ко дворцовой жизни благодаря отцовскому титулу. Тем более — для простолюдина и выпускника провинциального военного училища. С другой стороны, все обязанности личного Е. И.В. секретаря, вопреки ожиданию, — простейшая канцелярская рутина, не требующая ни особого ума, ни памяти. Последнее более чем странно: ведь стремительно вознес лейтенанта на самый верх карьеры именно эйдетический чип. Но нет, никакого тебе реферирования, регистрации бумаг или составления писем. По большому счету, обязанностей две. Либо курсировать по столице с одного супер-секретного совещания на другое — где вся его роль сводится к молчаливому присутствию. Либо играть ту же роль немого свидетеля лично при Эзаре. Почти немого. Император обращается к своему секретарю лишь изредка, за уточнением самых пустячных мелочей. При известной доле фантазии можно решить, что великий человек пребывает в недоумении. Словно сам не до конца понимает, откуда взялся в его окружении младший офицер и как нужно обращаться с этой куколкой, из которой пока не вылупилось правильной бабочки с генеральским шитьем на воротнике. Восторженное же лейтенантское рвение задачи ему не облегчает. Отнюдь.
Проблема в том, что и лейтенанту с собственной восторженностью не справиться. И не по своей вине. Ирония судьбы: с умением разбирать подоплеку чужих мотивов у него пока не слишком, но уникальная память выручает. Достаточно, чтобы постепенно разобрать проделанную СБшными психологами работу. Как клубок распутать. Уже задним числом он выяснил, каким образом его уверенно, прагматично подвели к этому безоговорочному преклонению, по болезненности граничащему с любовью. Ну почему их коллективный разум в нужный момент не вынырнул из спячки и не пришел к простейшему выводу: верность человека, и так согласившегося рискнуть собою на благо империи, излишне на всякий случай укреплять эмоциональным программированием? А теперь хоть негодуй, хоть хихикай, хоть упражняйся в логических построениях. Дело сделано. Знать бы еще, зачем. Вот если быть оптимистом и верить в разумность родных спецслужб… Много всего можно напридумывать. И про интересы науки, и про сложности гипнотического кодирования под императорский голос. А если честно вспомнить, какие параноики в армейских сапогах водятся в родной конторе, так сразу все делается ясно, как команда «кругом!». Безопасности много не бывает, и лучше перебдеть, чем недобдеть, ergo, чем больше зацепок обеспечат безусловную верность живого магнитофона, тем лучше. И самому императору остается только досадливо хмурить брови, глядя на результат. Одна надежда — что его недовольство относится к чрезмерному рвению при подготовке секретаря, а не к молодой дурости последнего.
И слава всем богам, существующим и выдуманным, что лейтенанта минует императорский гнев. Потому что его реакция на персону Эзара не просто предельно обострена, точно настороженный на максимум поисковый сканер. Но еще крайне нелогична. С одной стороны — сюзерен, командир, воплощение Империи, политический гений, старше не то что вдвое, всем до мелочей его превосходящий, даже ростом. С другой же — в голове гудит упрямое и самоуверенное «ведь это я офицер его безопасности. Я — его защита! Ну хоть одна ее десятитысячная, не важно». Но от каких напастей он в силах защитить императора, перед которым и так в покорности замирает вся держава? От недомоганий, после которых тот ругается с врачами и, морщась, запивает холодным чаем горсть каких-то таблеток? От вечных ссор с сыном, желчных и горьких? От работы, которая поглощает — пожирает — составляет его жизнь? От смерти, маячащей, как гроза на горизонте, то и дело поминаемой, словно дальний, привычный противник? И не дает покоя мысль… Нет, не героически заслонить собою государя от вражеского огня — эти мечты уместны максимум до двадцати. Все хуже. Хочется сделать его хоть немного счастливым, но это вещь для адьютанта-секретаря по определению невозможная. И преступно сентиментальная, а сентиментальность в профессии СБшника — все равно что дисквалификация.
Лейтенант раздраженно дернул плечом и прокрутил собственные размышления заново — методично, как другой человек прокрутил бы магнитофонную запись.
Страница 2 из 11
