Три рассказа про Иллиана

Еще раз сложил два и два. В остатке получился нехороший симптом. Когда мысли скачут от «с кем бы переспать?» до«я люблю императора»… Нечистые выходят мысли. А за спасительной аксиомой «телепатии не существует» не спрячешься, если твоя же память тебе не принадлежит. Прежде за один намек на собственную гомосексуальность лейтенант просто полез бы в драку. Конечно, нынче и чистоплюйство, и вспыльчивость работа вытравила из него насмерть. И он не провинциальный ханжа, равняющий интерес с мужчинам с безвозвратным моральным падением; пятнадцатилетней давности история с Форкосиганом — весомый аргумент«против». Но стоило мыслям свернуть на эту дорожку, и тут же занозой царапнуло недавнее воспоминание. Вот он сидит с бумагами в углу императорского кабинета, стараясь не покраснеть, не шелохнуться и слиться со стеной, пока Эзар по комму злым, свистящим шепотом выговаривает сыну за неподобающую дружбу и нетвердые моральные устои. Это если перевести на цензурный несколько очень хлестких и очень бранных слов насчет отношений кронпринца с коммодором Форратьером и их времяпрепровождения. Услышать про себя такое… да что там, четверть такого — и сгоришь со стыда на месте, рассыпавшись пеплом.

Лицо молодого офицера, раскрашенное цветными отблесками комма в вовсе не патриотической цетагандийской манере, сделалось озадаченным. Самое обычное лицо. Внешность, которая в солидном возрасте заслужит право зваться моложавой, пока была просто мальчишеской. Фигура худощавая, нос курносый. С улыбкой физиономия выглядит неприлично юной (как считает лейтенант), если хранить серьезное выражение — идиотски надутой (как сообщил ему, будучи в разговорчивом расположении духа, император). В эту секунду, с полуоткрытым ртом и нахмуренной складкой между бровями, образцом мыслителя он не смотрелся. Зато мысли в голове неслись вскачь, складываясь в интересную картинку.

Значит, даже в этом деликатном вопросе дело лишь в том, что скажет Эзар… Точно, как по писаному: «мораль СБшника есть полное отсутствие морали, кроме желания выполнить свой долг»? Ответом оказалось «да». Осознать такое было ошеломительно, не осознать — невозможно. Но одним из неоспоримых достоинств лейтенанта было умение не забывать ничего. И полученных уроков в том числе. Этот урок гласил, что теперь его оценки «приличное/неприличное» и«достойное/недостойное» тоже зависят от движения насупленных или иронично поднятых монарших бровей. Вот ведь влип! Однако, окончательно влипнув и сообразив это, он испытал лишь ощущение спокойной, довольной уверенности. Да, Эзар стар, грозен, язвителен и может уделять ему внимания не больше, чем дубовому столику в углу. Но разве у лейтенанта есть выбор? Десяток Эзаров Форбарра, которых он перебирает, привередничая: этот слишком стар, тот чересчур занят работой, вон у того глаз косит, а у этого выражение не нравится? Нет, он безошибочно нацелен на одного-единственного человека, как стрелка компаса на северный полюс. И хватит ходить по кругу. Вину за собственные чувства удалось еще раньше лицемерно переложить на армейских психологов. Теперь и решение этической дилеммы упростилось до четкости Устава.«Не спрашивай, что за редут, а иди, куда ведут».

И когда комм звякнул сигналом вызова, Саймон Иллиан шагнул за порог.

Зараза воображения

— Скучно мне! Ну и чем сегодня займемся?

Сидящий в кресле лениво усмехнулся. Капризная улыбка необычайно шла к его холеной, барской внешности: породистое лицо, чуть обрюзгшие полные щеки и выразительные карие глаза в обрамлении пушистых ресниц. Полурасстегнутая в жаркой комнате рубашка открывала складки шеи и широкую грудь. Он полулежал в мягком глубоком кресле, всем своим видом подчеркивая интимность обстановки и то, что в этой богатой гостиной — или спальне? — он уж точно на своем месте. Пригубив вино, он лениво поставил бокал на пол и тем же манерным движением подхватил с инкрустированного столика декоративный стилет. Покачал затейливую вещицу на кончиках пальцев, покрутил, глубокомысленно разглядывая.

Полутемная комната была вся расцвечена мягкими бликами — лужицы желтого света от ламп на стенах, зелень матовой бутылки абсента на столе, темно-бордовая шелковая обивка антикварной мебели, голубоватый колючий блеск самоцветов между пальцами того, кто сидел в кресле, и сияние богатого золотого шитья — на воротнике скомканного мундира, заброшенного в угол дивана так небрежно, словно это была никому не нужная тряпка.

На диване, высоко задрав ноги в начищенных сапогах на подлокотник, развалился изрядно пьяный молодой человек. Свой бокал со спиртным он то баюкал в пальцах, не желая с ним расставаться, точно с великим сокровищем, то использовал его для пущей выразительности жестикуляции.

— Обрыдло все, понимаешь? — продолжил лежащий свой монолог, начатый явно не только что. Скука в глазах полноватого мужчины в кресле намекала, что тот слышит эти жалобы не впервые. — Явился я сегодня к жене, как порядочный, для исполнения, понимаешь, долга…