Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. Провинциальный лейтенант СБ служит в личных секретарях у императора, во дворце, посреди хитросплетений высокой политики и склонных к распущенности нравов высшего форства.
Добавить в моё избранное
36 мин, 13 сек 11831
Спертый воздух, интимный полумрак и двое разгоряченных вполне недвусмысленным занятием полуодетых мужчин, откровенно меряющих его взглядом. Ну и что? Он офицер, а не институтка, нескромными взглядами его не проймешь. Да вломись он по ошибке в ванную к обнаженной высокородной красотке, был бы хотя бы формальный повод для смущения.
Смущение-возмущение… Задохнулся ли он от негодования или просто после спешной пробежки по коридорам? От стыда? От неумения достойно ответить на пошлости Зерга. От того, что нельзя, хоть и жутко хочется, встряхнуть за шиворот этого вечно пьяного пижона, которому неизбежно придется приносить присягу верности. Или просто от того, что его деловому ледяному спокойствию хватило одного взгляда на две фигуры на постели, чтобы разлететься вдребезги?
К счастью, осколки ледяной брони осыпались метафорически и беззвучно, а миру по прежнему являл себя лощеный офицер. Жесткая парадная выправка. Четкий уставной салют — ровно с той долей выверенной небрежности, какую себе позволяют штабные аналитики. Щелчок каблуками. «Его Величество желает Вашего немедленного присутствия, кронпринц». Надо надеяться, голос остался как должно ровным, а физиономия — бесстрастной…
Да, признается себе лейтенант, он позорно сбежал. Оправдываясь перед собою, что приказ был однозначным: кронпринца к императору немедленно. Немедленно. Вот если через час, можно было бы тогда и присоединиться… Хи-хи. Ну, хотя бы просто остаться. Между прочим, офицер разведки — не кисейная барышня. А создать у Его взбалмошного Высочества впечатление, что лейтенант несказанно польщен его вниманием, было бы не лишним. «Наше дело получать информацию — а не делиться ею», так что личные чувства разумнее было бы оставить при себе.
Он прекрасно видит, что именно в чувствах все и дело. Вместо положенного брезгливого равнодушия или едкой язвительности его сейчас заливает жаркой, неуправляемой волной злости. Смешанной с… «Ну уж договаривай, бесстрастный ты наш, — некстати вмешивается внутренний голос. — С возбуждением. Доигрался, мыслитель хренов, со своими абстрактными рассуждениями на тему секса. Можешь переходить к практическим занятиям — тебя радушно готовы принять третьим».
Лейтенант тщетно пытается придушить непрошеный голосок с его скабрезностями и призвать свои мысли к обычному безупречному порядку — такому же, что царит у него в ящиках или на рабочем столе, всегда готовых к придирчивому инспекторскому смотру. К сожалению, сейчас мысли больше походят на стол после бурной пирушки, где размякшие помидоры, надкушенные кружочки колбасы, хлебные крошки или стакан с отпечатками помады удается в лучшем случае прикрыть скатеркой. И особая извращенность ситуации в том, что это блюдо совсем не в его вкусе.
Поколотиться бы головой о стенку — может, это из нее выбьет дурь? Скорее всего, нет. Разве что на подозрительный стук выглянет император, пребывающий ныне не в лучшем расположении духа, и отправит своего секретаря прямиком либо на обследование к психиатрам, либо на гауптвахту — за небрежное обращение с ценным имуществом.
Гипотеза обдуманной диверсии против его рассудка, к счастью, отпадает. Если доложить по инстанциям, что коммодор Форратьер вместе с кронпринцем покушался на государственную собственность, то бишь мозги лейтенанта Иллиана, это заставит начальство всерьез усомниться в наличии у лейтенанта упомянутых мозгов. Значит, предателем-диверсантом оказалось его собственное подсознание. Пятая колонна. Саботажник в собственном тылу. Жаль, нельзя прибегнуть к Высочайшей милости и попросить государя специальным эдиктом запретить наличие у офицеров СБ всяких темных закоулков души. Выход один: призвать на помощь главную ударную силу — здравый смысл — и разобрать свою проблему рационально.
Лейтенант поступает, как положено аналитику, и, сверля невидящим взглядом дверь приемной, мысленно раскладывает три версии — каждая, как полагается, под своим условным девизом.
«Женат на работе, измен не допущу». Настолько зарылся в дела, что перепсиховал с непривычки к интимным зрелищам: иммунитета не хватило? Нет, не пойдет. Его же не держали в монастыре или в камере одиночного заключения, уберегая от, мать их так, плотских искушений. Да и привычки, краснея, забиваться в угол при одном взгляде на журнальчики «для взрослых» за ним не водится.
«Красть — так миллион, трахать — так принцессу». Может, в скромной душе младшего офицера всегда зрело непомерное честолюбие, которое и взыграло, уязвленное явной насмешкой? Снова не попал. Форские статусные игры всегда ему были глубоко чужды, а нынешний пост искренне кажется незаслуженным.
«Хочешь, но молчишь». Прогрессирующая гомофобия с похотливо-отягчающими обстоятельствами, вытащенная нескромным предложением на белый свет? Снова пальцем в небо. Наплевать ему, честно говоря, кто, с кем и в каком виде спит. И кронпринц ни разу не соизволил ему ранее являться в эротических мечтах. В кошмарах — тоже.
Смущение-возмущение… Задохнулся ли он от негодования или просто после спешной пробежки по коридорам? От стыда? От неумения достойно ответить на пошлости Зерга. От того, что нельзя, хоть и жутко хочется, встряхнуть за шиворот этого вечно пьяного пижона, которому неизбежно придется приносить присягу верности. Или просто от того, что его деловому ледяному спокойствию хватило одного взгляда на две фигуры на постели, чтобы разлететься вдребезги?
К счастью, осколки ледяной брони осыпались метафорически и беззвучно, а миру по прежнему являл себя лощеный офицер. Жесткая парадная выправка. Четкий уставной салют — ровно с той долей выверенной небрежности, какую себе позволяют штабные аналитики. Щелчок каблуками. «Его Величество желает Вашего немедленного присутствия, кронпринц». Надо надеяться, голос остался как должно ровным, а физиономия — бесстрастной…
Да, признается себе лейтенант, он позорно сбежал. Оправдываясь перед собою, что приказ был однозначным: кронпринца к императору немедленно. Немедленно. Вот если через час, можно было бы тогда и присоединиться… Хи-хи. Ну, хотя бы просто остаться. Между прочим, офицер разведки — не кисейная барышня. А создать у Его взбалмошного Высочества впечатление, что лейтенант несказанно польщен его вниманием, было бы не лишним. «Наше дело получать информацию — а не делиться ею», так что личные чувства разумнее было бы оставить при себе.
Он прекрасно видит, что именно в чувствах все и дело. Вместо положенного брезгливого равнодушия или едкой язвительности его сейчас заливает жаркой, неуправляемой волной злости. Смешанной с… «Ну уж договаривай, бесстрастный ты наш, — некстати вмешивается внутренний голос. — С возбуждением. Доигрался, мыслитель хренов, со своими абстрактными рассуждениями на тему секса. Можешь переходить к практическим занятиям — тебя радушно готовы принять третьим».
Лейтенант тщетно пытается придушить непрошеный голосок с его скабрезностями и призвать свои мысли к обычному безупречному порядку — такому же, что царит у него в ящиках или на рабочем столе, всегда готовых к придирчивому инспекторскому смотру. К сожалению, сейчас мысли больше походят на стол после бурной пирушки, где размякшие помидоры, надкушенные кружочки колбасы, хлебные крошки или стакан с отпечатками помады удается в лучшем случае прикрыть скатеркой. И особая извращенность ситуации в том, что это блюдо совсем не в его вкусе.
Поколотиться бы головой о стенку — может, это из нее выбьет дурь? Скорее всего, нет. Разве что на подозрительный стук выглянет император, пребывающий ныне не в лучшем расположении духа, и отправит своего секретаря прямиком либо на обследование к психиатрам, либо на гауптвахту — за небрежное обращение с ценным имуществом.
Гипотеза обдуманной диверсии против его рассудка, к счастью, отпадает. Если доложить по инстанциям, что коммодор Форратьер вместе с кронпринцем покушался на государственную собственность, то бишь мозги лейтенанта Иллиана, это заставит начальство всерьез усомниться в наличии у лейтенанта упомянутых мозгов. Значит, предателем-диверсантом оказалось его собственное подсознание. Пятая колонна. Саботажник в собственном тылу. Жаль, нельзя прибегнуть к Высочайшей милости и попросить государя специальным эдиктом запретить наличие у офицеров СБ всяких темных закоулков души. Выход один: призвать на помощь главную ударную силу — здравый смысл — и разобрать свою проблему рационально.
Лейтенант поступает, как положено аналитику, и, сверля невидящим взглядом дверь приемной, мысленно раскладывает три версии — каждая, как полагается, под своим условным девизом.
«Женат на работе, измен не допущу». Настолько зарылся в дела, что перепсиховал с непривычки к интимным зрелищам: иммунитета не хватило? Нет, не пойдет. Его же не держали в монастыре или в камере одиночного заключения, уберегая от, мать их так, плотских искушений. Да и привычки, краснея, забиваться в угол при одном взгляде на журнальчики «для взрослых» за ним не водится.
«Красть — так миллион, трахать — так принцессу». Может, в скромной душе младшего офицера всегда зрело непомерное честолюбие, которое и взыграло, уязвленное явной насмешкой? Снова не попал. Форские статусные игры всегда ему были глубоко чужды, а нынешний пост искренне кажется незаслуженным.
«Хочешь, но молчишь». Прогрессирующая гомофобия с похотливо-отягчающими обстоятельствами, вытащенная нескромным предложением на белый свет? Снова пальцем в небо. Наплевать ему, честно говоря, кто, с кем и в каком виде спит. И кронпринц ни разу не соизволил ему ранее являться в эротических мечтах. В кошмарах — тоже.
Страница 7 из 11
