Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. Провинциальный лейтенант СБ служит в личных секретарях у императора, во дворце, посреди хитросплетений высокой политики и склонных к распущенности нравов высшего форства.
Добавить в моё избранное
36 мин, 13 сек 11832
Итак, все неверное отброшено, и в сухом остатке — правда. Шок от того, что в непотребном виде перед ним валялся не просто молодой фор с дурными манерами. А наследник престола. Будущий император. Император. Вот и ключевое слово. Об императорах не шутят, не рассказывают сальных анекдотов. Их нельзя представлять себе в постели, полураздетыми, доступными для нескромного взгляда и жадного прикосновения. От них нельзя ждать небрежного приглашения в койку — именно потому, что любое высказанное этим Голосом пожелание равносильно приказу.
«Замечательно! Выходит, ты, затаив дыхание и облизываясь, ждешь от императора Эзара приказа» марш в постель«? И обижаешься на авансы сына из-за того, что тебя не обращает внимания отец?» — подсказывает глумливый голосок.
Тьфу! «Кто про что, а сержант — про Устав»…, как шутили в училище. И не пристукнуть этого виртуального пошляка, притаившегося где-то глубоко внутри! Лейтенант садится, грустно подперев подбородок ладонью. Одно утешение — если ему когда-нибудь захочется найти общий язык с кронпринцем, достаточно будет отступить в сторонку и выпустить на свободу свое бесстыжее внутреннее «я». Оно без труда вгонит в краску не только одного хорошо воспитанного лейтенанта, но целую роту гвардейцев, только что из увольнительной из караван-сарая.
Даже для хорошо воспитанных честность — лучшая политика: «Да. Все еще жду.»
Лейтенант вздыхает. Казуистика — не его стихия. Здорово перекладывать ответственность за свои дурные мысли на высочайшие плечи: мол, если позовет — пойду не глядя, что в огонь, что в постель. Зато вовсе не здорово ждать, твердо зная, что не позовет и не прикажет. И что с каждым днем время Эзара уходит, а время Зерга приближается. Что огонек желания видишь, как в кривом зеркале, совсем в других серо-зеленых глазах, блудливых, молодых и наглых…
«Интересно, как выглядел Эзар в тридцать?»
Портретные снимки тех лет сохранились вряд ли: война. Максимум, на что можно надеяться — фигура в шинели на фоне трофейного танка или догорающего вражеского аэрокара: фигура, соответственно, маленькая, зато танк большой. Но кем бы ни смотрелся молодой Эзар, уж точно не пьяным развязным идиотом. Хотя на абсолютного трезвенника он не похож и сейчас, когда за каждый глоток крепче кефира он ведет войну с единственными, кто смеет ему перечить, — докторами. Лейтенант это знает: ему изредка случалось приходить с докладами и тогда, когда император засиживался за бутылкой бренди с кем-то из своих старых товарищей (или живых легенд преклонного возраста — это как посмотреть). Спиртное избавляет того от обычной сухой язвительности, зато дарит охоту к грубым казарменным шуткам. Рецидив военной молодости?
Раскат монаршего гнева за дверью громыхает особенно сильно, даже звукоизоляция не помогает. Минуту спустя створки распахиваются, и появляется кронпринц: покрасневший, злой, стиснувший в ниточку и без того узкие губы. Царившее в кабинете напряжение тянется за ним шлейфом, точно статическое электричество. Не попасть бы под разряд… Вздернув голову и не глядя по сторонам, принц широкими шагами пересекает приемную и выходит, в раздражении хлопнув дверью.
И — тишина.
Бесконечный час тишины, медленно остывающей, как опаленная лучом плазмотрона броня. Впрочем, это здесь она остывает, а за дверь лучше не соваться. В нынешнем уязвленном состоянии духа — тем более. Но и робко топтаться с докладом у императорского порога как-то тоже… не очень. Офицеру не к лицу. А час поздний, и дальнейшая отсрочка становится просто неприличной.
«Не съест же он меня, в самом-то деле?»
Лейтенант щелкает кнопкой комм-линка:
— Сэр?
— Чего тебе, Иллиан? — доносится из комма раздраженный голос.
— Распорядитесь отложить доклад до завтра или подготовить вам сводку письменно?
— Какой, к такой-то матери, доклад? А-а… Ты еще здесь? Зайди. — Императорский голос звучит так кисло, что ясно: монарх ставит непонятливых секретарей по досадливости на одну доску с малолетними детьми, зубной болью и парадными церемониями в День рождения.
Шаг за порог, в святая святых. Кажется, масштабы разрушений незначительны: лишь покрывало сдернуто с кресла и в раздражении брошено на резную спинку огромной, безупречно заправленной кровати. На погасшем комм-пульте — округлая темно-янтарная бутылка, пустая стопка с маслянистым потеками на стенках и тарелка с шоколадом. Похоже, бренди в бутылке убыло ровно настолько, сколько в старом императоре — раздражения. То есть микроскопически мало.
— Ты что здесь делаешь?
— Вы вызывали, сэр.
Досадливое хмыканье.
— Я не о том, дурень. Считаешь, я обязан помнить, отпустил ли тебя с дежурства?
— Помнить — моя работа, сэр.
— И дурака валять — тоже?
Сходящиеся к переносице брови предвещают давно ожидаемую бурю.
«Замечательно! Выходит, ты, затаив дыхание и облизываясь, ждешь от императора Эзара приказа» марш в постель«? И обижаешься на авансы сына из-за того, что тебя не обращает внимания отец?» — подсказывает глумливый голосок.
Тьфу! «Кто про что, а сержант — про Устав»…, как шутили в училище. И не пристукнуть этого виртуального пошляка, притаившегося где-то глубоко внутри! Лейтенант садится, грустно подперев подбородок ладонью. Одно утешение — если ему когда-нибудь захочется найти общий язык с кронпринцем, достаточно будет отступить в сторонку и выпустить на свободу свое бесстыжее внутреннее «я». Оно без труда вгонит в краску не только одного хорошо воспитанного лейтенанта, но целую роту гвардейцев, только что из увольнительной из караван-сарая.
Даже для хорошо воспитанных честность — лучшая политика: «Да. Все еще жду.»
Лейтенант вздыхает. Казуистика — не его стихия. Здорово перекладывать ответственность за свои дурные мысли на высочайшие плечи: мол, если позовет — пойду не глядя, что в огонь, что в постель. Зато вовсе не здорово ждать, твердо зная, что не позовет и не прикажет. И что с каждым днем время Эзара уходит, а время Зерга приближается. Что огонек желания видишь, как в кривом зеркале, совсем в других серо-зеленых глазах, блудливых, молодых и наглых…
«Интересно, как выглядел Эзар в тридцать?»
Портретные снимки тех лет сохранились вряд ли: война. Максимум, на что можно надеяться — фигура в шинели на фоне трофейного танка или догорающего вражеского аэрокара: фигура, соответственно, маленькая, зато танк большой. Но кем бы ни смотрелся молодой Эзар, уж точно не пьяным развязным идиотом. Хотя на абсолютного трезвенника он не похож и сейчас, когда за каждый глоток крепче кефира он ведет войну с единственными, кто смеет ему перечить, — докторами. Лейтенант это знает: ему изредка случалось приходить с докладами и тогда, когда император засиживался за бутылкой бренди с кем-то из своих старых товарищей (или живых легенд преклонного возраста — это как посмотреть). Спиртное избавляет того от обычной сухой язвительности, зато дарит охоту к грубым казарменным шуткам. Рецидив военной молодости?
Раскат монаршего гнева за дверью громыхает особенно сильно, даже звукоизоляция не помогает. Минуту спустя створки распахиваются, и появляется кронпринц: покрасневший, злой, стиснувший в ниточку и без того узкие губы. Царившее в кабинете напряжение тянется за ним шлейфом, точно статическое электричество. Не попасть бы под разряд… Вздернув голову и не глядя по сторонам, принц широкими шагами пересекает приемную и выходит, в раздражении хлопнув дверью.
И — тишина.
Бесконечный час тишины, медленно остывающей, как опаленная лучом плазмотрона броня. Впрочем, это здесь она остывает, а за дверь лучше не соваться. В нынешнем уязвленном состоянии духа — тем более. Но и робко топтаться с докладом у императорского порога как-то тоже… не очень. Офицеру не к лицу. А час поздний, и дальнейшая отсрочка становится просто неприличной.
«Не съест же он меня, в самом-то деле?»
Лейтенант щелкает кнопкой комм-линка:
— Сэр?
— Чего тебе, Иллиан? — доносится из комма раздраженный голос.
— Распорядитесь отложить доклад до завтра или подготовить вам сводку письменно?
— Какой, к такой-то матери, доклад? А-а… Ты еще здесь? Зайди. — Императорский голос звучит так кисло, что ясно: монарх ставит непонятливых секретарей по досадливости на одну доску с малолетними детьми, зубной болью и парадными церемониями в День рождения.
Шаг за порог, в святая святых. Кажется, масштабы разрушений незначительны: лишь покрывало сдернуто с кресла и в раздражении брошено на резную спинку огромной, безупречно заправленной кровати. На погасшем комм-пульте — округлая темно-янтарная бутылка, пустая стопка с маслянистым потеками на стенках и тарелка с шоколадом. Похоже, бренди в бутылке убыло ровно настолько, сколько в старом императоре — раздражения. То есть микроскопически мало.
— Ты что здесь делаешь?
— Вы вызывали, сэр.
Досадливое хмыканье.
— Я не о том, дурень. Считаешь, я обязан помнить, отпустил ли тебя с дежурства?
— Помнить — моя работа, сэр.
— И дурака валять — тоже?
Сходящиеся к переносице брови предвещают давно ожидаемую бурю.
Страница 8 из 11
