Лучше снимите портрет

— Должен, — соглашаюсь я. — А как быть с теми, кто не сумел решить? С такими, как Дайана Мердок?

— Мы не можем приставить по охраннику к каждой слабонервной дурочке, — фыркает Уизли-младший.

— Вы можете приостановить продажу чар и провести исследование.

— Это абсолютно безопасные чары, — с нажимом произносит Грейнджер.

— Они воздействуют на сознание, а это не бывает абсолютно безопасно. Любое вмешательство в психическую деятельность чревато последствиями.

— Уж, кто бы говорил, — пробурчал Уизли-младший чуть слышно.

— Именно, потому, что я сам часто применял ментальную магию, я могу утверждать, что любое воздействие на сознание — это насилие, и его использование без крайней необходимости недопустимо. Мозг слишком тонок и сложен, вмешательство в его работу может привести к последствиям, которые невозможно просчитать заранее. И один из самых коварных и непредсказуемых инструментов воздействия на психику — Амортенция, которую вы продаете школьникам.

— Амортенцию учат варить в Хогвартсе! — заявляет Уизли-младший.

— Как и Глоток живой смерти. Сварить Амортенцию не так-то просто, есть надежда, что тот, кто простоит над котлом, хотя бы задумается, а нужна ли ему симпатия такой ценой. Но, покупая зелье, ваши клиенты пребывают в восхитительной уверенности, что быть любимым — это просто, стоит выложить нужную сумму, и понравившийся объект будет подан на блюдечке.

— Замечательно, что вы озаботились воспитательным моментом, — голос Джорджа сочится сарказмом, — но это не ваша забота!

— Вы раздуваете из мухи слона, — пожимает плечами Грейнджер.

— Полагаете? Я был свидетелем того, как под воздействием Амортенции молодые люди совершали сексуальное насилие, или кончали с собой. Это случается не слишком часто, но вы уверены, что есть смысл играть с огнем? И я думаю, вам не нужно рассказывать, с какими патологиями может родиться ребенок, зачатый под влиянием этого зелья.

Уизли-младший и Грейнджер таращатся на меня испуганно — вспомнили историю Меропы, но Джордж соскакивает со стола и встает передо мной. Его рот растягивается в кривой ухмылке, глаз прищуривается, но другая половина лица остается неподвижной. Сектумсемпра не могла так парализовать лицевые мышцы, похоже, они застыли от могильного холода, который теперь сопровождает Джорджа вместо погибшего брата.

— Я вижу, вас заинтересовал наш товар. Амортенцию предлагать вам не буду, сами понимаете, семейная солидарность, — Джордж подмигивает заговорщицки. — А вот Грезы наяву с радостью. Даже сделаю скидку, если станете постоянным клиентом. Можете прямо сейчас попробовать, первый раз — за полцены. Соглашайтесь! Это же единственный шанс, — он говорит проникновенно, — ощутить себя в объятиях молодого брюнета. Зеленоглазого. В реальности-то невозможно.

Уизли-младший тихо хрюкает. По губам его жены скользит злорадная усмешка. Не ожидал, вот от вас, мисс Грейнджер, не ожидал.

— Ну, что вы мистер Уизли, если мне понадобиться одурманить собственный разум, я погружу себя в грезы, достоверные настолько, что даже сомнений в их подлинности не возникнет. И если вы захотите вновь почувствовать себя целым, — я медленно отвожу взгляд от его отсутствующего уха и смотрю туда, где находилось бы лицо второго близнеца, — обращайтесь. Если хорошо попросите, я, возможно, помогу вам.

— Старый извращенец! — тихо шипит Уизли-младший.

Я перевожу взгляд на него и пристально смотрю прямо в глаза. Он бледнеет, судорожно сжимает пальцами подлокотник, приоткрывает рот, кажется, даже дышит через раз. Недовольство в его глазах сменяется страхом, потом ужасом, он застывает совершенно неподвижно, даже не мигая. Когда на его глаза наворачиваются слезы, я отпускаю его, отвожу взгляд. Он шумно вздыхает, обмякает в кресле, и я с удовлетворением отмечаю, что руки у него дрожат.

— И самое главное, господа, что следует знать о магии, любой магии, но, особенно ментальной — она меняет сознание того, кто ее использует.

Я демонстрирую им оскал, который даже самый больший оптимист не принял бы за улыбку, и покидаю кабинет.

Вторая встреча, я надеюсь, окажется не такой насыщенной. Когда я выхожу из камина в кабинете директора Хогвартса, Минервы на месте нет, но на столе стоит кофейник и две чашки, видимо, просто отлучилась. Вздохнув, я оборачиваюсь к своему изображению, в отличие от других директоров, оно бодрствует, а главное, молчит.

— Я ведь начал его уважать. Почти, — услышав, как жалобно звучит мой голос, я морщусь. — За то, что он выжил. За то, что просто живет, делает карьеру, встречается с девушкой. За то, что женился и завел детей. Он снял с моей души страшную тяжесть. Черт, я, действительно, был ему благодарен! И за то, что он так отчаянно старался меня реабилитировать — не то, чтобы это было мне нужно — просто приятно, что и о моей репутации заботятся.