Бывают совершенно дурацкие песни без смысла, но с настроением. Из таких иногда рождаются сонгфики.
Добавить в моё избранное
11 мин, 34 сек 20318
и шепот, почти стон, хриплый, жалобный, на срыве…
— Дядя Сев… не могу больше… я не могу так больше!
И губами в губы, дикость какая-то — ощущать, что вокруг них такая же щетина, что и вокруг твоих, чуть разве помягче… И языком прямо в рот, и лижет его, здоровенного мужика за сорок, как девчонку, по небу, по зубам, губу засасывает, шею целует… Губами кадык обнимает и вылизывает пот в ямке между ключиц… А Всеволод только и может, что заходиться мелкой дрожью — его вообще когда-нибудь целовали так?! И выдохнуть пересохшим ртом:
— Костя…
— Костя… Костя… — откликается, но словно просто слово повторяет, дурной от страсти…
Черт, какой еще страсти?!
— Костя!
Мажет языком снизу вверх, но хватки не отпускает, поднимает голову и смотрит глаза в глаза, светло-синими в темно-карие:
— Да хоть убей меня потом… Если я тебе сейчас не отдамся, и так сдохну…
Всеволод только коротко вздохнуть пытается, но для его слов места нет…
— У меня первый раз как встал на тебя, дядь Сев, лет в тринадцать, так и не отпускает… Хочешь, правда, прибей потом, только пожалей сейчас, а?
А потом и для его слов места нет.
Оказывается, это просто чума, когда парень трется щетинистым подбородком о сжимающиеся, ноющие соски, а потом прикусывает их до боли, и моет соль с твоей кожи языком, разглаживая поросль на груди, пробирается ладонями со спины и мнет окаменевшие плечи, съезжает по тебе все ниже, разлизывая дорожку, сбегающую в пах…
В два счета стаскивает джинсовые шорты, под которыми нет белья, и медленно поднимает голову, держа твой уже вставший член в ладони, а потом начинает облизывать его, не отводя глаз… Смачивает губы и мокро скользит вдоль ствола, захватывает головку, засасывая мягко, но туго, и берет то еле-еле, только по край венчика, то насаживается глубоко… И сразу отпускает, и снова полирует мокрыми губами, отводя ствол пальцами вбок…
Прижимает твой стояк одной ладонью вверх, вторую спускает в свои, уже расстегнутые легкие летние штаны, и дрочит сам себе, потому что это тебе уже за сорок, а ему только немного за двадцать, и сосать твои яйца, втягивая их по одному в жар бесстыжего рта, он может только стискивая собственный хуй, а иначе просто с ума сойдет, и ты вместе с ним от этих горловых стонов-вскриков…
Да ты и так сходишь, когда он затаскивает тебя в комнату, не отпуская губами губы, не разжимая рук, толкаясь своим мокрым стоящим членом в твой, нализанный им до твердости камня, сдирает с себя рубашку и брюки и падает спиной на постель, прямо под тебя… И ноги раздвигает, как последняя шлюха… и снова хрипит, оттого, что ты дотрахал таки членом до его гортани…
— Дядь Сев, я чистый… я все сделал… на, на, возьми…
И сует в руку тюбик со смазкой и выгибается в пояснице, и снова распахивается перед тобой, и стонет на одной ноте:
— Трахни меня уже, я так жить больше не могу… Се-е-е-ева-а-а-а-а…
И ты, ни черта уже не смысля, льешь смазку на член, а потом его пальцы ловят твои и ведут прямо туда, куда надо, и ты проваливаешься сразу двумя, потому что он и правда уже все сделал, он растянутый, и в нем тоже смазка, и он на что угодно готов, лишь бы ты выебал его, наконец, тупой дядя Сева, за столько лет так ничего и не заметивший в мальчишке, выросшим прямо рядом…
Толкаешься в него сначала осторожно, как завороженный глядя, как намертво прижимается его длинный член к плоскому животу и туго подбираются яйца, а он только подхватывает себя под колени, чтобы раскрыться еще больше, для тебя… И съезжаешь с остатков ума, не в силах отвести взгляда от того, как твой ствол медленно скользит внутрь и погружается все глубже, еще, еще… и до самого конца… А мальчишка под тобой только закидывает голову, выставляя мощный треугольник челюсти, и воет, надсадно, с отчетливой волчьей дрожью:
— Да-а-а-а-а…
А через три дня на вокзале он галантно целует руку твоей жене, хлопает по плечу друга и, обнимая тебя за шею, выдыхает неслышно:
— Люблю тебя.
И исчезает в вагоне.
Позади, все позади. И скандалы, и вопросы с ответами и без, и честное: «Ничего не делю и не буду».
Позади переезд, перелет и еще один перелет, и вот громадный винт над головой снижает обороты.
Все позади?
— Слушай, Семеныч, я тебя просил?
— Ну погодь…
— Нет, ты ответь, я тебя просил? — голос взрослый и очень злой, даже так хочется поежиться от одних только интонаций.
— Ну просил, просил…
— Ну и какого хуя? Места дохрена, две теплушки пустые стоят!
— Да погоди ты, чумной!
— Иди на хуй!
— Костя! Зарецкий, да остановись ты! Он сказал, что вы знакомы, и что ты не будешь против… Да что ж такое-то?!
Замначальник станции «Новолазаревская» вылетает следом, в долгий полярный день и кричит в спину летчику базы:
— Это товарищ Морозов…
— Дядя Сев… не могу больше… я не могу так больше!
И губами в губы, дикость какая-то — ощущать, что вокруг них такая же щетина, что и вокруг твоих, чуть разве помягче… И языком прямо в рот, и лижет его, здоровенного мужика за сорок, как девчонку, по небу, по зубам, губу засасывает, шею целует… Губами кадык обнимает и вылизывает пот в ямке между ключиц… А Всеволод только и может, что заходиться мелкой дрожью — его вообще когда-нибудь целовали так?! И выдохнуть пересохшим ртом:
— Костя…
— Костя… Костя… — откликается, но словно просто слово повторяет, дурной от страсти…
Черт, какой еще страсти?!
— Костя!
Мажет языком снизу вверх, но хватки не отпускает, поднимает голову и смотрит глаза в глаза, светло-синими в темно-карие:
— Да хоть убей меня потом… Если я тебе сейчас не отдамся, и так сдохну…
Всеволод только коротко вздохнуть пытается, но для его слов места нет…
— У меня первый раз как встал на тебя, дядь Сев, лет в тринадцать, так и не отпускает… Хочешь, правда, прибей потом, только пожалей сейчас, а?
А потом и для его слов места нет.
Оказывается, это просто чума, когда парень трется щетинистым подбородком о сжимающиеся, ноющие соски, а потом прикусывает их до боли, и моет соль с твоей кожи языком, разглаживая поросль на груди, пробирается ладонями со спины и мнет окаменевшие плечи, съезжает по тебе все ниже, разлизывая дорожку, сбегающую в пах…
В два счета стаскивает джинсовые шорты, под которыми нет белья, и медленно поднимает голову, держа твой уже вставший член в ладони, а потом начинает облизывать его, не отводя глаз… Смачивает губы и мокро скользит вдоль ствола, захватывает головку, засасывая мягко, но туго, и берет то еле-еле, только по край венчика, то насаживается глубоко… И сразу отпускает, и снова полирует мокрыми губами, отводя ствол пальцами вбок…
Прижимает твой стояк одной ладонью вверх, вторую спускает в свои, уже расстегнутые легкие летние штаны, и дрочит сам себе, потому что это тебе уже за сорок, а ему только немного за двадцать, и сосать твои яйца, втягивая их по одному в жар бесстыжего рта, он может только стискивая собственный хуй, а иначе просто с ума сойдет, и ты вместе с ним от этих горловых стонов-вскриков…
Да ты и так сходишь, когда он затаскивает тебя в комнату, не отпуская губами губы, не разжимая рук, толкаясь своим мокрым стоящим членом в твой, нализанный им до твердости камня, сдирает с себя рубашку и брюки и падает спиной на постель, прямо под тебя… И ноги раздвигает, как последняя шлюха… и снова хрипит, оттого, что ты дотрахал таки членом до его гортани…
— Дядь Сев, я чистый… я все сделал… на, на, возьми…
И сует в руку тюбик со смазкой и выгибается в пояснице, и снова распахивается перед тобой, и стонет на одной ноте:
— Трахни меня уже, я так жить больше не могу… Се-е-е-ева-а-а-а-а…
И ты, ни черта уже не смысля, льешь смазку на член, а потом его пальцы ловят твои и ведут прямо туда, куда надо, и ты проваливаешься сразу двумя, потому что он и правда уже все сделал, он растянутый, и в нем тоже смазка, и он на что угодно готов, лишь бы ты выебал его, наконец, тупой дядя Сева, за столько лет так ничего и не заметивший в мальчишке, выросшим прямо рядом…
Толкаешься в него сначала осторожно, как завороженный глядя, как намертво прижимается его длинный член к плоскому животу и туго подбираются яйца, а он только подхватывает себя под колени, чтобы раскрыться еще больше, для тебя… И съезжаешь с остатков ума, не в силах отвести взгляда от того, как твой ствол медленно скользит внутрь и погружается все глубже, еще, еще… и до самого конца… А мальчишка под тобой только закидывает голову, выставляя мощный треугольник челюсти, и воет, надсадно, с отчетливой волчьей дрожью:
— Да-а-а-а-а…
А через три дня на вокзале он галантно целует руку твоей жене, хлопает по плечу друга и, обнимая тебя за шею, выдыхает неслышно:
— Люблю тебя.
И исчезает в вагоне.
Позади, все позади. И скандалы, и вопросы с ответами и без, и честное: «Ничего не делю и не буду».
Позади переезд, перелет и еще один перелет, и вот громадный винт над головой снижает обороты.
Все позади?
— Слушай, Семеныч, я тебя просил?
— Ну погодь…
— Нет, ты ответь, я тебя просил? — голос взрослый и очень злой, даже так хочется поежиться от одних только интонаций.
— Ну просил, просил…
— Ну и какого хуя? Места дохрена, две теплушки пустые стоят!
— Да погоди ты, чумной!
— Иди на хуй!
— Костя! Зарецкий, да остановись ты! Он сказал, что вы знакомы, и что ты не будешь против… Да что ж такое-то?!
Замначальник станции «Новолазаревская» вылетает следом, в долгий полярный день и кричит в спину летчику базы:
— Это товарищ Морозов…
Страница 3 из 4
