Дым — 2

Поддавалась она легко, была такой робкой и нежной, но как только я собрался оторваться, притянула меня за волосы и показала себя уже более требовательной и настойчивой. Теперь уже она целовала меня.

Я лёг на спину на траву, рыжая негодница уютно устроилась рядом.

— Сириус, — жалобно заскулила она, виновато так.

— Что, лисёнок? — руки мои, казалось, сами обвились вокруг её хрупкого тельца.

Не ответила, говорить же было нечего. Не извиниться, потому что я начал, и не оставить всё просто так, потому что вина лежит и на ней. Я бы и готов был принять всё на себя, но не в её привычках так делать.

И тогда Лили сделала то, чего я уж точно не ожидал: приподнялась на локтях и снова коснулась моих губ своими. Мягкими, послушными, горячими, вкусными, сладкими. Она оторвалась, я рыкнул, повалил её на землю и навис сверху.

— Зачем?

— А ты зачем? — просто спросила она.

В её глазах уже не было сожаления или вины, только удовольствие и искорка желания.

— Не привыкай ко мне, — серьёзно сказал я.

— Что?

— Привыкнешь — влюбишься. А я не хочу портить тебе жизнь.

На следующий день Джим и Лили помирились. Не без моей помощи, конечно.

И я ушёл курить к озеру, пуская колечки дыма и сердясь, что ветер так скоро их растворяет в воздухе. Я почему-то знал. Знал, что она придёт. И она пришла.

Я прислонился к дереву, обнял её и поинтересовался:

— А Джеймс?

Она кивнула — любит, значит. И поцеловала. Меня. Не Джеймса, которого любит, а меня. А потом я её.

— Милая маленькая Лили, — прошептал я.

А она всё морщилась из-за запаха моих сигарет. А я улыбался запаху клубники.

Мне не хотелось говорить ей, что всё это неправильно, и мы не должны делать подобное за спиной у лучшего друга, потому что я надеялся, что она сама поймёт. А может, потому, что я не хотел отпускать её от себя. Но тогда будет только хуже, её сердечко не перенесёт разрыва, мне-то это уже не страшно — случалось много раз, да и я ничего не мог поделать, быстро меняя девушек. Но с Лил я не мог так поступить, она другая. Правильная. Хотя тоже поддалась неосознанному первоначальному порыву, повелась на мою внешность, мою репутацию, мои ласки. Поначалу я не хотел этого, говорил, что отношусь к ней, как к младшей сестрёнке, а потом неожиданно передумал и подчинил её себе, поцеловав. Ей уже никак не выбраться из этой паутины, только если прямо сейчас догадается оттолкнуть меня и послать куда подальше. Но нет, она предпочитает нежиться у меня на груди.

Лили Эванс приходила к дереву почти каждый день. Мне надо бы отсидеться в гостиной, но я тоже приходил. Это не значит, что нас не съедала вина перед Джимом, или что мы ничего не понимали. Встречи по вечерам стали нашей привычкой, стали чем-то необходимым, как для меня курение, а для неё — книги, наверное. А потом настолько нужными, как воздух. И плевать было, что ночью она со своим парнем, а я с одной из своих подружек; а самое главное — начинающий что-то подозревать Римус. Но и на него плевать. Когда мы были вдвоём, мы были именно вдвоём.

На Рождество Лунатик добродушно согласился приютить меня у себя, потому что жил я, вроде как, у Джима, но он на каникулы пригласил Лили к себе. А вообще большую часть свободного времени мне случилось проводить в городе. А в последний день перед триместром я покупал сигареты, чтобы в школе грустить не пришлось, и, вдруг улыбнувшись, попросил ещё пачку тех, которых никогда не брал раньше.

Безусловно, у меня и в мыслях не было позволять юной рыжеволосой ведьмочке курить. Наши свидания возобновились, между прочим, от этого нам не убежать. На сигареты я просто смотрел — изящные, тонкие, длинные — и не выкуривал их, просто представляя, как она будет с ними выглядеть.

С наступлением первых дней апреля резко потеплело. Лили, помню, сильно устала тогда и, лишь мимолётно коснувшись моих губ, легла на траву. Я опустился рядом. Она снова улыбалась мне своей весенней улыбкой. Я проник ладонями ей под школьную рубашку и стал гладить тёплый животик. С её губ сорвался детский смешок, и мне пришлось остановиться на мгновение. Ну как так?! Она же правильная. Она не возражала, не противилась. Она этого хотела.

И я хотел, очень сильно. Но у меня ещё остались крупицы разума и самообладания. Лили всхлипнула.

— Ты самый глупый лисёнок на свете, — шепнул я и поцеловал её.

Прошёл месяц, а у меня внутри всё больше росло неприятное чувство неправильности. Лили же наоборот, казалось, отпустила сознание в далёкое плавание.

И тогда пришла уже моя очередь не выдерживать. Ловкими пальчиками она начала расстёгивать мою рубашку во время поцелуя, я схватил её и припечатал к стволу дерева. Она обиженно захныкала.

— Я же сказал: не привыкай ко мне, — зарычал я.

И ушёл. Ушёл, понимая, что Лили тоже была для меня своеобразной игрушкой, хоть я и не осознавал этого.