На самом деле

У нас два первых урока — Травология, а потому по пути в теплицы, среди влажных тяжелых хлопьев, оседающих на дорожках, деревьях и парапетах здания, беснующихся в воздухе и царапающих холодом голые руки и лицо, мне легче всего потеряться и раствориться с толпой. Белесая метель делает нас всех практически одинаковыми, в наших утепленных форменных мантиях и цветастых шарфах.

Я намеренно избегаю Рона. Боюсь, он уже понял, что во мне взыграли отнюдь не дружеские чувства, когда я налетел на Кормака.

Мне стыдно смотреть ему в глаза и после стольких лет вдруг сообщать: «Я люблю твою девчонку. Я все это, блять, время, стоял в стороне, но теперь я не могу, Рон. Это просто не проходит».

— Тебя ищет Гермиона, — ко мне сквозь толпу когтевранцев пробивается Парвати Патил, плюется, избавляясь от волос, попавших в рот, и хватает меня за локоть, чтобы не шлепнуться посреди скользкого ледяного спуска. Патил такая маленькая, что умещается у меня подмышкой, и я, не контролируя себя совершенно, думаю о том, что Гермиона чуточку выше, носом она все же достает мне до плеча. — С самого завтрака ищет.

Я безучастно гляжу прямо перед собой, хотя сердце у меня заходится так, что слышно, должно быть, на мили две вокруг.

— Не хочу я с ней разговаривать.

— Глупости, — восклицает Парвати резко и сдвигает темные брови у переносицы. — Ты ее чертов лучший друг.

Я саркастически фыркаю, крепко удерживая Парвати за запястье при первой же ее попытке неуклюже завалиться в сугроб.

— Кажется, я вчера все испортил, — замечаю я с горькой усмешкой. — Вроде как, нормальные люди не избивают парней своих лучших подруг по потери сознания.

Парвати смотрит на меня, как на маленького, с оттенком отеческой мудрой снисходительности во взгляде, и хлопает по плечу рукой в шерстяной перчатке.

— Ты меня прости, конечно, что я вмешиваюсь не в свое дело, — говорит она вкрадчиво и улыбается. В пляшущих вокруг нее снежинках она, с ее смуглой кожей и темными глазами, еще больше похожа на экзотическую принцессу, чем обычно. — Но о том, что тебе вдруг резко захотелось стать для своей подруги кем-то большим и залезть ей не совсем по-дружески в трусы, надо сообщать в первую очередь ей, а не ее парню. Уж тем более, липовому.

Я ошарашенно смотрю на Патил и смущенно мямлю:

— Я не говорил Кормаку, что хочу залезть Гермионе в трусы!

— Но ты ясно это дал понять, — Парвати закатывает глаза. — Когда чуть дух из него не выбил за тот поцелуй.

Я нахожу ее в пустом классе Трансфигурации, куда меня приводят бумажные птицы, рассекающие пространство под высоким сводчатым потолком. Как только я вижу вздымающиеся надо мной бумажные крылья, то сразу понимаю, чьих это рук дело, и, даже не пытаясь сопротивляться внутреннему наитию, разворачиваюсь обратно и следую за шустрой безмолвной стайкой по пустому коридору.

Даже если до этого я и хотел есть, то теперь аппетит напрочь отбивает.

Практически все сейчас на ужине в Большом зале, поэтому я проскальзываю в класс никем, кроме портретов, не замеченный, и останавливаюсь у первой парты, неотрывно глядя на Гермиону, которая легко взмахивает волшебной палочкой и сосредоточенно следит за тем, как миниатюрные колибри кружат над ее головой, как планеты вокруг солнца, и выделывают в воздухе немыслимые кульбиты. Она сидит на учительском столе, и я только теперь отмечаю с опозданием, что на ней не школьная мантия, а персикового цвета вечернее платье, которое у нее отложено для приемов Слизнорта.

Это коротенькое платье подчеркивает все достоинства ее фигуры, открывает худобу ее скрещенных ног, ее чуть выпирающие ключицы и пару милых родинок под лямкой на левом голом плече. Даже будучи такой невыносимо прекрасной, с уложенными в высокую прическу каштановыми волосами, о которых в обычные дни она не заботится, Гермиона кажется мне жутко родной. Я знаю ее тысячу лет, знаю каждую ее улыбку, каждый многозначительный взгляд теплых карих глаз, каждую непроизвольную позу, знаю складку между бровей, которая появляется, когда Грейнджер задумывается над особенно сложной задачкой на Чарах.

Я смотрю на Гермиону, не в силах сглотнуть подкативший к горлу ком, и еще раз убеждаюсь в том, что это — скручивающее органы чувство волнения и внезапного душевного подъема при едином взгляде на нее — никогда не исчезнет.

— Никак не отточу эти чары, — говорит Гермиона спустя минуту тягостного молчания, все еще не отрывая взгляда от парящих над ней птиц. Их крылья тихо шелестят, как будто что-то шепчут срывающимися голосами.

— Брось, это уже верх мастерства… — заставляю себя открыть рот и прохрипеть это, и тогда Гермиона наконец смотрит на меня с таким выражением, что я уже сомневаюсь в том, что она на меня сердится. Птицы бездушными макетами тут же опадают вокруг нее, как терпящие крушение самолеты, потерявшие управление. Но я все же на всякий случай выпаливаю: — Прости.