Фандом: Сверхъестественное. У него не осталось ничего своего, даже собственная жизнь — игра, заранее выверенная и продуманная. И в какой-то момент он понимает, что ему надоело плыть по течению, крутиться в водоворотах и тонуть, когда этого кто-то захочет.
Добавить в моё избранное
13 мин, 39 сек 15920
Но о Дине он ей не говорит.
И когда Сьюзен принимает его таким, какой он есть: израненного, покрытого шрамами и с призраками за спиной — он хватается за нее, так крепко, что от этого даже больно.
Ее тепло исцеляет, и раны постепенно затягиваются.
Наверное, это слишком уж дикая ирония жизни, но, когда жена предлагает назвать родившегося малыша Дином, у него, тридцатичетырехлетнего мужика, случается самая настоящая истерика. Это до смерти пугает Сьюзен, и тогда Сэм впервые рассказывает ей о старшем брате. Совсем немного, сухо и безэмоционально, и Сэм, наверное, должен себя за это ненавидеть, но лишь ощущает, как острые шипы, воткнутые в грудь, немного укорачиваются в размерах.
Сьюзен спрашивает, почему он до сих пор молчал о брате, и Сэм не отвечает, понимая, что и сам не знает ответа на этот вопрос. Сына они называют Джеймсом, и это лишь по причине того, что Сэму не хочется ощущать горечь прошлого, быть хоть как-то связанным с ним; черт подери, он разорвал обугленные оборванные листы и начал с белого.
И, похоже, он что-то упустил, потому что, когда жена мягко говорит о том, что понимает его, ведь в его жизни, наверное, должен быть только единственный Дин, он впервые за это время ощущает, как из глотки рвется глухой, отчаянный вой.
Сэму тридцать пять, и его жизнь окончательно налаживается, шрамы бледнеют, и он осознает, что все-таки сорвал свой удачный джек-пот.
Дину было тридцать пять, и он захлебнулся своей кровью.
Спустя пять лет жена все так же любит его, и у них двое прекрасных детей, собака все так же облизывает пятки по ночам, а с заборчика не слезает слепящая глаза белая краска. Это то, чего хочет каждый среднестатистический гражданин Соединенных Штатов, и то, о чем всегда мечтал Сэм Винчестер, поэтому он не может объяснить себе возникающего порой чувства, что все это — обман, морок, созданный джином, из которого он должен выбраться.
Он верит, что счастлив и, наверное, слишком упорно и ненормально верит. Ощущение безграничного счастья, что он наконец-то добился то, чего хотел, почему-то слишком больно давит на грудь. Ведь это, чего он хотел, так ведь?
Тихая, спокойная жизнь без демонов, ангелов и прочей нежити, работа — хоть и не адвоката, поздновато уже было — но все же любимая, а не навязанная кем-то. Большой дом и добропорядочные соседи, ужины в семейном кругу и просмотры мультфильмов по вечерам с детьми…
И где-то по Америке разлетается с пылью прах брата, который умер, думая, что это единственно правильное решение, во имя того, чтобы он, Сэм, смог построить свой долгожданный белый заборчик, и все эти остальные среднестатистические граждане тоже. Умер, думая, что не нужен, что у него не осталось семьи.
Совсем один.
Отец когда-то научил Сэма — убивать сразу, навылет, без промаха, и Сэм всегда знал, куда ударить, и только сейчас он понимает, что такой целью никогда не должен был стать старший брат.
Никакого смысла в этом уже не было, но не так уж и много времени понадобилось, чтобы осознать, что он тогда сделал и что, когда Дин вечность назад по-своему говорил ему о том, что он, Сэм, — единственное, что делает его никчемную жизнь не такой бессмысленной, это были не просто слова. Чтобы понять, что Дин не так уж и много просил взамен.
Что любви было достаточно, чтобы спасти его несчастную душу.
Где-то там Дину исполняется сорок пять, а Сэм все же срывается с шаткой лестницы вниз.
«Я так больше не могу», — думает он, принимая решение.
«Я так больше не могу», — говорит он себе, цепляя Импалу за грузовик, который взял напрокат, укатывая через штат в Миссури.
— Я так больше не могу! — орет он в небо, когда машина брата исчезает в черной, как и она сама, воде, унося с собой единственное напоминание о брате. Он думает, что так станет легче — полностью и окончательно перечеркнуть ту жизнь, от которой он так долго бежал, но, когда проводит ладонью по лицу и та отчего-то мокрая, и в груди больно-больно, нестерпимо, понимает: да ни черта. И прощальный блеск фар Импалы, погрузившейся в глубину реки, почему-то заставляет его ощутить себя предателем.
Он столько лет пытался убедить себя, что без Дина ему хорошо, и свободно, и…
Ха.
По вечерам Сэм, усадив внуков вокруг себя, рассказывает истории о парне в кожаной куртке, который разъезжал по стране на черной машине и спасал мир, и, пожалуй, говорит он, это был самый крутой из всех супергероев.
А по ночам ему снятся кошмары, в которых Дин стоит на другом краю пропасти и молча смотрит на него, прожигая пустым взглядом, а потом поворачивается и исчезает в темноте, оставляя Сэма одного в огненной ловушке, беззащитного и сломленного.
Сэм зовет его, отчаянно, срывая голос, но Дин никогда не оборачивается.
Умирать — легко, когда знаешь, что то, что ты оставляешь, прекрасно, и знаешь, что там, внизу, справятся и без тебя, а ты подошел к долгожданной развилке.
И когда Сьюзен принимает его таким, какой он есть: израненного, покрытого шрамами и с призраками за спиной — он хватается за нее, так крепко, что от этого даже больно.
Ее тепло исцеляет, и раны постепенно затягиваются.
Наверное, это слишком уж дикая ирония жизни, но, когда жена предлагает назвать родившегося малыша Дином, у него, тридцатичетырехлетнего мужика, случается самая настоящая истерика. Это до смерти пугает Сьюзен, и тогда Сэм впервые рассказывает ей о старшем брате. Совсем немного, сухо и безэмоционально, и Сэм, наверное, должен себя за это ненавидеть, но лишь ощущает, как острые шипы, воткнутые в грудь, немного укорачиваются в размерах.
Сьюзен спрашивает, почему он до сих пор молчал о брате, и Сэм не отвечает, понимая, что и сам не знает ответа на этот вопрос. Сына они называют Джеймсом, и это лишь по причине того, что Сэму не хочется ощущать горечь прошлого, быть хоть как-то связанным с ним; черт подери, он разорвал обугленные оборванные листы и начал с белого.
И, похоже, он что-то упустил, потому что, когда жена мягко говорит о том, что понимает его, ведь в его жизни, наверное, должен быть только единственный Дин, он впервые за это время ощущает, как из глотки рвется глухой, отчаянный вой.
Сэму тридцать пять, и его жизнь окончательно налаживается, шрамы бледнеют, и он осознает, что все-таки сорвал свой удачный джек-пот.
Дину было тридцать пять, и он захлебнулся своей кровью.
Спустя пять лет жена все так же любит его, и у них двое прекрасных детей, собака все так же облизывает пятки по ночам, а с заборчика не слезает слепящая глаза белая краска. Это то, чего хочет каждый среднестатистический гражданин Соединенных Штатов, и то, о чем всегда мечтал Сэм Винчестер, поэтому он не может объяснить себе возникающего порой чувства, что все это — обман, морок, созданный джином, из которого он должен выбраться.
Он верит, что счастлив и, наверное, слишком упорно и ненормально верит. Ощущение безграничного счастья, что он наконец-то добился то, чего хотел, почему-то слишком больно давит на грудь. Ведь это, чего он хотел, так ведь?
Тихая, спокойная жизнь без демонов, ангелов и прочей нежити, работа — хоть и не адвоката, поздновато уже было — но все же любимая, а не навязанная кем-то. Большой дом и добропорядочные соседи, ужины в семейном кругу и просмотры мультфильмов по вечерам с детьми…
И где-то по Америке разлетается с пылью прах брата, который умер, думая, что это единственно правильное решение, во имя того, чтобы он, Сэм, смог построить свой долгожданный белый заборчик, и все эти остальные среднестатистические граждане тоже. Умер, думая, что не нужен, что у него не осталось семьи.
Совсем один.
Отец когда-то научил Сэма — убивать сразу, навылет, без промаха, и Сэм всегда знал, куда ударить, и только сейчас он понимает, что такой целью никогда не должен был стать старший брат.
Никакого смысла в этом уже не было, но не так уж и много времени понадобилось, чтобы осознать, что он тогда сделал и что, когда Дин вечность назад по-своему говорил ему о том, что он, Сэм, — единственное, что делает его никчемную жизнь не такой бессмысленной, это были не просто слова. Чтобы понять, что Дин не так уж и много просил взамен.
Что любви было достаточно, чтобы спасти его несчастную душу.
Где-то там Дину исполняется сорок пять, а Сэм все же срывается с шаткой лестницы вниз.
«Я так больше не могу», — думает он, принимая решение.
«Я так больше не могу», — говорит он себе, цепляя Импалу за грузовик, который взял напрокат, укатывая через штат в Миссури.
— Я так больше не могу! — орет он в небо, когда машина брата исчезает в черной, как и она сама, воде, унося с собой единственное напоминание о брате. Он думает, что так станет легче — полностью и окончательно перечеркнуть ту жизнь, от которой он так долго бежал, но, когда проводит ладонью по лицу и та отчего-то мокрая, и в груди больно-больно, нестерпимо, понимает: да ни черта. И прощальный блеск фар Импалы, погрузившейся в глубину реки, почему-то заставляет его ощутить себя предателем.
Он столько лет пытался убедить себя, что без Дина ему хорошо, и свободно, и…
Ха.
По вечерам Сэм, усадив внуков вокруг себя, рассказывает истории о парне в кожаной куртке, который разъезжал по стране на черной машине и спасал мир, и, пожалуй, говорит он, это был самый крутой из всех супергероев.
А по ночам ему снятся кошмары, в которых Дин стоит на другом краю пропасти и молча смотрит на него, прожигая пустым взглядом, а потом поворачивается и исчезает в темноте, оставляя Сэма одного в огненной ловушке, беззащитного и сломленного.
Сэм зовет его, отчаянно, срывая голос, но Дин никогда не оборачивается.
Умирать — легко, когда знаешь, что то, что ты оставляешь, прекрасно, и знаешь, что там, внизу, справятся и без тебя, а ты подошел к долгожданной развилке.
Страница 2 из 4
