Фандом: Сверхъестественное. У него не осталось ничего своего, даже собственная жизнь — игра, заранее выверенная и продуманная. И в какой-то момент он понимает, что ему надоело плыть по течению, крутиться в водоворотах и тонуть, когда этого кто-то захочет.
Добавить в моё избранное
13 мин, 39 сек 15923
Когда понимаешь, что смерть — единственное, что может избавить от боли.
В Раю тепло и солнечно, и трава пахнет так сладко, что ноет в груди, а Сэм думает, что после смерти тоже можно сойти с ума, ведь Рай — последнее место, которое он себе представлял. Он осторожно идет по дороге, ожидая, что в любой момент она рассыплется прямо под ногами, и он провалится в пышущую огнем бездну. Но солнце не взрывается, и птицы не превращаются в адских псов, и Сэм продолжает идти, ощущая, как теплые лучи ласково гладят его по щекам. Шаги даются неожиданно легко, и ему достаточно посмотреть на свои руки, чтобы понять: он больше не восьмидесятипятилетний старик, а в груди легко и свободно, как было в те времена, которые стерлись, запылившись, потускнели в его памяти.
Только немножко колет в груди, у самого сердца, но с этим он уже давно научился жить.
За тысячным поворотом Сэм видит дом, и сердце замирает на несколько секунд, а потом несется вскачь, если, конечно, можно вообще говорить об этом в Раю. Переступив порог, он ощущает еле уловимый аромат корицы и яблок, а в следующий момент уже обнимает ее, такую же прекрасную, молодую… живую.
— Мам… — хрипло говорит он, и голос подло срывается, так что Сэм просто прижимает ее крепче и вдыхает персиковый аромат ее волос.
— Сэмми, малыш, — мягко говорит Мэри, обнимая его в ответ, и Сэм усмехается сквозь слезы, чувствуя, как счастье — настоящее, не придуманное, без ржавых пятен — наполняет его до краев.
Он жадно вглядывается в ее черты, такие чужие и родные одновременно, и не может думать ни о чем другом, кроме как о том, что она снова с ним. Он, вздрогнув, оборачивается, когда кто-то прикасается к его плечу, и в ту же секунду оказывается в железных объятиях отца, который выглядит таким, каким Сэм его помнит, разве он стал каким-то более… домашним. Его лицо не напоминает стальную маску, оно наконец-то живое, каким должно было быть, без шрамов, вычерченных вечной войной.
Наверное, внизу проходят сотни лет, прежде чем Сэм свыкается с мыслью о том, что теперь он здесь, навсегда, с ними, и может отвести взгляд без опаски, что они рассеются пеплом, стоит ему лишь на секунду прикрыть глаза.
Они сидят на кухне, разговаривая о том, что теперь не вызывает боли, кажется лишь чьей-то неумелой игрой, а о ноги трется маленькая черная кошка с белым носом. Сэм нагибается и, взяв ее на руки, тискает, как маленького ребенка, и кошка растекается у него на коленях счастливой лужицей. Сэм не помнит, что у них была кошка, никто ему об этом не рассказывал.
— Лесли его обожает, — вдруг произносит Мэри, и Сэму не нужно спрашивать, кого она имеет в виду. Он невольно вздрагивает и сглатывает комок в горле, чувствуя, как привкус счастья отдает неприятной горечью.
Он невольно бросает взгляд на Джона и на секунду видит в его глазах отражение холодной стали, которую он так ненавидел замечать в детстве, и снова ощущает себя беспомощным восьмилетним ребенком.
Джон мягко хлопает его по плечу.
— Помнишь, сын? Почини то, что сломал, — серьезно говорит он, и Сэм в полной мере осознает, что яма, в которую он сам себя загнал, оказалась слишком глубокой.
Дин ускользает, как воздух. Каждый раз, когда Сэм почти нагоняет его, он внезапно оказывается на противоположной стороне его персональной пропасти, и все начинается заново. Каждый день он заходит в бар к Элен, просиживая там часами, надеясь, что дверь откроется, и он зайдет — как обычно, сверкая улыбкой, четким уверенным шагом, и, забросив руку на стойку, поинтересуется, почему выпивка до сих пор не дожидается его на столе.
Но единственное, что он видит, это его отражение в глазах Элен и Джо, а сам Дин продолжает оставаться для него прозрачной дымкой, которая рассеивается между пальцами.
Сжимая зубы, Сэм продолжает тащиться по зыбкой дороге, ожидая, что за очередным поворотом окажется Дин, но ловит лишь пустоту, и это как очередной клинок к тем, что он за всю жизнь так и не смог из себя вытащить.
Иногда он ощущает присутствие Дина рядом. Знает, что он смотрит на него, чувствуя, как кожу покалывает от взгляда, который остался лишь в его памяти, и еле удерживается от того, чтобы начать разносить здесь все к чертовой матери, орать о том, что какой он, Дин, трус, раз не может появиться и, посмотрев ему в глаза, вывалить все, что думает, и прячется по углам, когда Сэм его ищет уже столько… дней, лет, веков — он не знает, но единственное, в чем он уверен, что не оставит своих попыток, даже если придется грызть землю зубами. Он теперь не имеет права… вот так, он еще не зашил те раны, которые нанес Дину.
Сэм не знает, как поступил бы на месте Дина, да и он не на его месте, и не хотел быть, только порой ненароком и намеренно делал так, чтобы оно было еще более невыносимым, это место.
Сэм обещает себе, что вытащит Дина оттуда, а после — вцепится изо всей силы, вожмется до боли, с благодарностью приняв нож, который всадит в него брат.
В Раю тепло и солнечно, и трава пахнет так сладко, что ноет в груди, а Сэм думает, что после смерти тоже можно сойти с ума, ведь Рай — последнее место, которое он себе представлял. Он осторожно идет по дороге, ожидая, что в любой момент она рассыплется прямо под ногами, и он провалится в пышущую огнем бездну. Но солнце не взрывается, и птицы не превращаются в адских псов, и Сэм продолжает идти, ощущая, как теплые лучи ласково гладят его по щекам. Шаги даются неожиданно легко, и ему достаточно посмотреть на свои руки, чтобы понять: он больше не восьмидесятипятилетний старик, а в груди легко и свободно, как было в те времена, которые стерлись, запылившись, потускнели в его памяти.
Только немножко колет в груди, у самого сердца, но с этим он уже давно научился жить.
За тысячным поворотом Сэм видит дом, и сердце замирает на несколько секунд, а потом несется вскачь, если, конечно, можно вообще говорить об этом в Раю. Переступив порог, он ощущает еле уловимый аромат корицы и яблок, а в следующий момент уже обнимает ее, такую же прекрасную, молодую… живую.
— Мам… — хрипло говорит он, и голос подло срывается, так что Сэм просто прижимает ее крепче и вдыхает персиковый аромат ее волос.
— Сэмми, малыш, — мягко говорит Мэри, обнимая его в ответ, и Сэм усмехается сквозь слезы, чувствуя, как счастье — настоящее, не придуманное, без ржавых пятен — наполняет его до краев.
Он жадно вглядывается в ее черты, такие чужие и родные одновременно, и не может думать ни о чем другом, кроме как о том, что она снова с ним. Он, вздрогнув, оборачивается, когда кто-то прикасается к его плечу, и в ту же секунду оказывается в железных объятиях отца, который выглядит таким, каким Сэм его помнит, разве он стал каким-то более… домашним. Его лицо не напоминает стальную маску, оно наконец-то живое, каким должно было быть, без шрамов, вычерченных вечной войной.
Наверное, внизу проходят сотни лет, прежде чем Сэм свыкается с мыслью о том, что теперь он здесь, навсегда, с ними, и может отвести взгляд без опаски, что они рассеются пеплом, стоит ему лишь на секунду прикрыть глаза.
Они сидят на кухне, разговаривая о том, что теперь не вызывает боли, кажется лишь чьей-то неумелой игрой, а о ноги трется маленькая черная кошка с белым носом. Сэм нагибается и, взяв ее на руки, тискает, как маленького ребенка, и кошка растекается у него на коленях счастливой лужицей. Сэм не помнит, что у них была кошка, никто ему об этом не рассказывал.
— Лесли его обожает, — вдруг произносит Мэри, и Сэму не нужно спрашивать, кого она имеет в виду. Он невольно вздрагивает и сглатывает комок в горле, чувствуя, как привкус счастья отдает неприятной горечью.
Он невольно бросает взгляд на Джона и на секунду видит в его глазах отражение холодной стали, которую он так ненавидел замечать в детстве, и снова ощущает себя беспомощным восьмилетним ребенком.
Джон мягко хлопает его по плечу.
— Помнишь, сын? Почини то, что сломал, — серьезно говорит он, и Сэм в полной мере осознает, что яма, в которую он сам себя загнал, оказалась слишком глубокой.
Дин ускользает, как воздух. Каждый раз, когда Сэм почти нагоняет его, он внезапно оказывается на противоположной стороне его персональной пропасти, и все начинается заново. Каждый день он заходит в бар к Элен, просиживая там часами, надеясь, что дверь откроется, и он зайдет — как обычно, сверкая улыбкой, четким уверенным шагом, и, забросив руку на стойку, поинтересуется, почему выпивка до сих пор не дожидается его на столе.
Но единственное, что он видит, это его отражение в глазах Элен и Джо, а сам Дин продолжает оставаться для него прозрачной дымкой, которая рассеивается между пальцами.
Сжимая зубы, Сэм продолжает тащиться по зыбкой дороге, ожидая, что за очередным поворотом окажется Дин, но ловит лишь пустоту, и это как очередной клинок к тем, что он за всю жизнь так и не смог из себя вытащить.
Иногда он ощущает присутствие Дина рядом. Знает, что он смотрит на него, чувствуя, как кожу покалывает от взгляда, который остался лишь в его памяти, и еле удерживается от того, чтобы начать разносить здесь все к чертовой матери, орать о том, что какой он, Дин, трус, раз не может появиться и, посмотрев ему в глаза, вывалить все, что думает, и прячется по углам, когда Сэм его ищет уже столько… дней, лет, веков — он не знает, но единственное, в чем он уверен, что не оставит своих попыток, даже если придется грызть землю зубами. Он теперь не имеет права… вот так, он еще не зашил те раны, которые нанес Дину.
Сэм не знает, как поступил бы на месте Дина, да и он не на его месте, и не хотел быть, только порой ненароком и намеренно делал так, чтобы оно было еще более невыносимым, это место.
Сэм обещает себе, что вытащит Дина оттуда, а после — вцепится изо всей силы, вожмется до боли, с благодарностью приняв нож, который всадит в него брат.
Страница 3 из 4
