Драгоценности леди Элизабет

А потом я пыталась вырваться, использовать магию и помню, что ты перетащил меня в кровать и придавил. И все. Я даже не видела твою рану. Прости, прости, пожалуйста. Артемус…

— Я знаю, что ты не помнишь, — прошептал он и с трудом повернулся на бок. — Звонкий дурман так и действует — никаких воспоминаний о поступках, только действия других.

Он был совсем бледный, и мне стало так его жалко и так бесило свое бессилие, что я сжала зубы.

— Не драматизируй. Рану я завтра покажу, кому нужно, и ее залечат. Мне нужно, чтобы ты пришла в себя к обеду и привела сюда целителя.

— Я все сделаю.

— Не сомневаюсь, — Артемус устало закрыл глаза, осторожно передвинул руку, и квартира наполнилась тягостной тишиной.

Я пыталась нарушить ее, говорить и говорить, рассказывать, но Артемус заснул, не слыша меня, и я замолкла на глупой истории про Гаррета и Железную Нэну.

Глава 5

Я так и не смогла уснуть, боясь закрыть глаза, потерять над собой контроль, и пусть руки хоть трижды связаны и горят от ожогов, но помимо них были еще ноги и моя фантазия. Я не знала, поможет ли она той мне, что чуть не убила Артемуса, но кинжал использовался так редко, что у меня не было рефлекса бить именно им. А значит… значит, нужно было быть осторожней.

Неминуемо у Артемуса поднялась температура, но я не могла даже подать ему воды, только лежать рядом и смотреть, как он мучается, не в силах проснуться. Я кляла себя, дурман, вскруживший мне голову, Артемуса, не сообразившего сразу, что происходит, разбойников, из-за которых нам пришлось дышать больше суток отравленным воздухом. Но больше всего, конечно, себя. Я бы заплакала бы даже, чтобы облегчить свое состояние, но боялась захлебнуться слезами без рук. И смотрела-смотрела на него, ждала утра и изредка уговаривала себя успокоиться.

Утро наступало медленно — посветлело слегка небо за окном, потускнели звезды и месяц, и долго-долго не всходило солнце. Руки за спиной занемели так, что боль доходила до плеч, но в предрассветном самобичевании мне казалось это заслуженным. Тишина стояла бы абсолютная, но тяжелое дыхание Артемуса нарушало ее, и оттого оно казалось мне особенно болезненным.

Около шести утра мне пришла в голову мысль, что я слишком переживаю из-за небольшой раны, и уже вечером Артемусу как минимум не будет грозить воспаление, а боль снимут, но мысль сбежала, стоило мне пристальнее вглядеться в его бледное лицо. В семь утра мне захотелось есть, и я страшно удивилась такому желанию. В восемь меня тошнило от голода и от себя. В девять меня тошнило от своего слезливого состояния. А в десять я не выдержала и попыталась разбудить Артемуса, обещая себе, что я буду рассказывать себе вслух все, что буду видеть вокруг, когда пойду за помощью. Идею поверить в свое исцеление от дурмана и самой в итоге взяться за иглу — а рану по-хорошему нужно было зашить, я отвергла после пятиминутного размышления.

Артемус просыпался трудно и долго, и мне так было его жаль, что я снова чуть не расплакалась. Стоило бы принять мысль, что дурман помимо помутнения сознания и смерти превращал женщин в истеричек, но Артемус к тому времени открыл мутные глаза, и я тут же обо всем забыла.

— Развяжи, и я приведу помощь. Слышишь?

Он слышал, но, кажется, не понимал, смотрел бессмысленно на меня, не узнавая.

— Артемус! Пожалуйста!

— Слышу, — хрип вместо слов и стон. — Сейчас.

Я повернулась к нему спиной, и веревки сгорели, опалив руки. Я вскрикнула и тут же закрыла рот. Не сейчас — не сейчас, потом займешься ими. Нужно привести помощь.

Поднялась с кровати я легко, но дверь отворила с трудом — руки все в лопнувших пузырях, красные, не слушались и сильно болели.

Поход к Захариусу — старому приятелю и уже год как полноценному Хранителю — прошел с трудом, но тот появился в дверях как обычно, не заставляя себя ждать. Увидев меня, испугался, и еще больше испугался, когда я рассказала с какой целью пришла.

— Ранен? Что случилось? Я видел вчера, как…

— Не знаю, что случилось. Его ткнули ножом в плечо, а я… я надышалась дурманом, ничего почти не соображала, и Артемус меня связал — на всякий случай, — рассказ шел по тонкому льду, но лучше говорить почти правду, чем откровенную ложь. И разбираться уже потом. — Захариус, пошли, ему плохо, я не умею лечить магией.

Город был серым, несмотря на то, что светило солнце, и промелькнул незаметно мимо невзрачными улицами, невидящими нас стражниками, спешащими на работу людьми. В квартире я вспомнила, что так и не дала Артемусу воды, напоила его бессознательного и села у прогоревшего камина, уступив место Захариусу.

И потом, окутанная лучами утреннего солнца, на ледяном полу, наконец, успокоилась, расслабилась с мыслью, что все наладится. Артемус поправится, я просплюсь, приду в себя и выпрошу у него прощение — ведь он обещал «чуть позже».