Драгоценности леди Элизабет

Потом я сниму с тебя рубашку — осторожно, чтобы не причинить много боли.

— Куда уж больше.

— Прости, прости… Я не знаю…

— Говори по делу.

Вероятно, я заслужила такой тон и такой взгляд. Нужно было вспомнить, как я это сделала и почему, и какой была мотивация. Но память по-прежнему утверждала, что Артемус лжет. Не трогала я его, не хотела убить, не хотела причинить боль. Проклятая голова…

— Ты можешь приподняться? — тихо спросила я, осторожно отрывая ткань от раны.

Он зашипел, но привстал на локте здоровой руки, и я начала снимать рубашку, открывая взгляду белое, голое тело.

— Я помню все, что делаю. Пожалуйста, позволь промыть рану и перевязать? — голос, оказывается, дрожал, и я почувствовала, что мне нужно время собраться с силами и мыслями. — Или позвать кого-нибудь, если не доверяешь.

— Позвать, чтобы ты еще кого-нибудь прирезала на улице? Энни, я дал тебе противоядие, но когда оно подействует полностью, неизвестно — может, завтра, может, через час.

— Прости…

— Прощу, — согласился он. — Чуть позже.

Рубашку я отбросила на пол и вздохнула — рана оказалась глубокой и кровавой.

— Хорошо, промой ее. Травы знаешь, где лежат. Воду нужно нагреть, помнишь же?

Я помнила, но зато абсолютно не помнила, как Артемус развел огонь и для чего — для своей раны или чего-то другого? Спрашивать не стала, вешая чайник на металлический штырь, но попыталась сосредоточиться. И резкий окрик заставил отвлечься.

— Ты замолчала!

— Но я…

Думала, что у камина, далеко от него, а оказалась рядом — сидела на кровати, протягивала руку к ране. Снова хотела сделать больно. Трикстер, Трикстер! Здесь нужен кто-то другой, не я, я слишком опасна. Я себя ненавидела.

— Говори что-нибудь, — приказал он. — Что угодно. Занимай мысли, это помогает тебе.

В голову не пришло ничего умнее, чем спросить, сильно ли ему больно, но Артемус терпеливо ответил и снова потребовал говорить. И я говорила — о какой-то ерунде сначала, потом начала рассказывать историю нашей позавчерашней встречи, запнулась на описаниях ночи у костра, а Артемус все бледнел.

Наконец закипела вода, и я кинулась разводить ее холодной и заваривать травы. Больше всего я боялась, что будет воспаление, и потому в спешке ошпарила руки кипятком. Артемус вскинулся от крика и отмахнулся от объяснения. Но боль чуть притупила мутные мысли, растерянность и чувство вины. Промывание раны он перенес молча, наблюдая за мной, позволил обработать рану настоем из трав и сделать повязку, смоченную в них же, но отобрал ножницы и разрезал бинты сам, спрятав их потом под матрац.

— А ты не можешь залечить рану сам? Ты ведь умеешь.

— Себя не могу, — чуть заметно скривился. — Но что делать с тобой? Я не могу тебя отпустить на улицу. И не могу не уснуть.

— Связать? — растерянно предложила я, сама убедившаяся, насколько себя еще не контролирую.

— Отличная идея.

— Или выпить еще противоядия, — собственная мысль мне не понравилась.

— Отравишься уже им. Веревка есть в шкафу в прихожей, и не забывай разговаривать.

Я не забывала — описала ему все, что лежало в шкафу, мимо чего проходила, вспомнила, что нужно его чем-нибудь напоить или накормить. Потом поняла, что придется иметь дело с ножами при готовке, и возненавидела себя еще больше. Снова попросила прощения, зная, что этого недостаточно, зная, что нужно как-то пережить ночь — ему и без моей помощи. Хотя этой ночи-то оставалось несколько часов. И может быть, завтра его кто-нибудь хватится? Придет и поможет, хотя кого я обманываю?

Артемуса никогда не теряла даже я.

Связывал руки за спиной он сам, веревка оказалась тонкой и прочной, а рана у него хоть и болела, но не помешала ему сплести ее так, что я не смогла бы даже ничего наколдовать. Потом Артемус упал на кровать и закрыл глаза. Я шипела от боли в обожженной руке, но на вопрос, в чем дело, ответила, что все в порядке.

— Ляг рядом, — тихо попросил. — И поговори немного еще для меня. Когда ты болтаешь, у меня получается делать боль фоном.

Я легла, неуклюже подвинулась и виновато пояснила:

— Я помню все, я просто хочу прикоснуться. Можно?

— Можно.

Я поцеловала его здоровое плечо и глубоко вздохнула. Вина жгла внутри, и я никак не могла понять, что здесь исправить можно, как загладить, как понять то, что произошло. И почему он пропустил удар от меня? Не заметил или не ожидал?

Я ведь могла напасть на леди Элизабет, она там была одна. Я могла столкнуть его с высоты стены и оставить умирать — если бы не умер сразу. Масштаб того, что могло произойти, медленно раскрывался передо мной ужасающей картиной.

— Прости меня, я не знаю, почему это сделала. Не помню, помню только, что ты потащил меня сюда, усадил на стул и влил противоядие.