Фандом: Thief. У леди Элизабет украли драгоценности. Караул!
Добавить в моё избранное
56 мин, 26 сек 10306
— Подожди еще немного, и я тебя отпущу.
— … что?
Я окончательно поняла, что Артемус ведет себя очень странно. Я не плакала! Хотела, но не видела смысла, слезы никогда не действовали на Артемуса так, как на Гаррета или Мафусаила. Да и плакать в таком положении довольно унизительно.
— Я не плачу!
— Действительно?
Захотелось его легонько ударить, чтобы пришел в себя и не нес чушь. И отпустил. Трикстер, да что происходит? Он словно сошел с ума. Но когда Артемус немного переместился, и на открытые руки что-то тяжело капнуло, я вздрогнула.
Кровь на белой коже выделялась очень отчетливо и ярко. И неуместно. Откуда она? Артемус поранился, когда взбирался по веревке вверх? Тогда должны кровоточить ладони, а капало с… я снова вздрогнула.
Капало с глубокой раны в плече. И Артемус был не серьезен и безэмоционален, а бледен. И ему было больно. А по моим щекам текли слезы.
Откуда? Что?
— У тебя кровь?
Он вдруг улыбнулся — устало.
— Какое открытие, думал, не заметишь.
— Откуда?
Он поморщился и спросил:
— Оглянись и скажи, что видишь.
— Зачем?
— Делай, что я говорю! — запястья он сжал с такой силой, что я выгнулась от боли. И тут же он ослабил захват.
— Твоя квартира, огонь в камине — когда ты его развел, я не видела. И зачем — лето ведь. Я на кровати, а ты на мне, держишь мои руки.
— Ты видишь себя на кровати?
— Вижу, что ты держишь, — я решила снова подчиниться. Артемус медленно истекал кровью и, наверное, бредил. Чем скорее он получит от меня, что желает, тем скорее я перевяжу ему рану. — Вижу столик с книгой «Маятник бессмертия», потолок, тебя, стул, бумаги на полу валяются и кружка тоже, лужа воды…
Он вздохнул тяжело и отпустил меня, упав на кровать рядом. И простонал:
— Отойди от меня. Посиди где-нибудь, подожди, пока в голове прояснится, и только потом — слышишь меня? Только потом можешь ко мне прикасаться.
— Я не понимаю… — но тело послушалось, и я оказалась на кухне, ища бинты или чистый таз для воды. — Ты ранен! Тебе…
— Я ранен не слишком сильно, могу помочь себе сам. А ты отравлена дурманом до сих пор, я не думал, что он так на тебя подействует. Это ты ударила меня своим кинжалом. Не веришь? — он поднял голову от подушки и кивнул на что-то, лежащее на полу. — Посмотри сама.
Мой кинжал валялся около стула, куда изначально усадил меня Артемус — весь в крови, а бумаги на полу и кружка с отколотым краем — все говорило, что мы боролись. Но ничего из этого я не помнила. Опустив взгляд на руки — а они уже сжимали бинт, пачкая кровью, я вдруг поняла, что не помню, как его нашла. И не помню, как шла от кровати к столу. Не помню, как мы спускались по веревке вниз.
В голове застучало и в груди от волнения. Я закрыла рот ладонью, смотря на пол, на Артемуса и отказывалась понимать хоть что-то.
— Я напоил тебя противоядием, скоро все пройдет. Такое иногда бывает с людьми, дурман действует по-разному, я не сразу понял, что ты до сих себя не контролируешь. Думал, ты играешь со мной.
— Я на тебя напала… на тебя!
— Не истери! Сядь, что это у тебя в руках? А, вижу, положи на место, я тебя к себе не подпущу. Сядь, налей себе воды и пей, пока не затошнит. И пока не сможешь четко вспомнить все свои действия, даже не приближайся.
— Но ты истечешь кровью… Давай я помогу тебе хотя бы рубашку снять, — я чувствовала странную беспомощность.
То, что говорил Артемус, не могло быть, это же чушь — я напала на него, ткнула кинжалом! Я — я его недавно целовала и желала продлить ночь, не отпускать в привычный мир. Но кинжал, кровь и беспорядок говорили о другом. И Артемусу не было смысла врать. И я не помнила свои действия.
— Энни…
— Посмотри, у меня ничего нет в руках. Я подойду и расстегну тебе рубашку, а потом помогу снять. Если я что-то… попытаюсь сделать, ударь меня. Тебе хватит силы остановить меня.
Он молчал, пристально на меня глядя, морщился, и я вдруг поняла, сколько же у него выдержки так спокойно и рассудительно объяснять.
— Хочешь, я буду повторять то, что делаю, каждый шаг? Но ты должен мне позволить тебе помочь.
Он кивнул, выждав в молчании около минуты, медленно перевернулся и смотрел на меня, пока я, комментируя каждое свое действие, подошла, села на кровать и трясущимися руками расстегивала мелкие пуговицы. Они плохо поддавались неуклюжим пальцам, и я все говорила и говорила. А Артемус смотрел не отрываясь — тяжело и пристально. Мне не верилось в его слова, все казалось бредом, чушью, я ничего не помнила и понимала, что не могла его ударить. Я никогда не испытывала такого желания, как бы сильно мы не ругались порой — слишком сильно была привязана.
— Ты замолчала.
— Осталась последняя пуговица, прости.
— … что?
Я окончательно поняла, что Артемус ведет себя очень странно. Я не плакала! Хотела, но не видела смысла, слезы никогда не действовали на Артемуса так, как на Гаррета или Мафусаила. Да и плакать в таком положении довольно унизительно.
— Я не плачу!
— Действительно?
Захотелось его легонько ударить, чтобы пришел в себя и не нес чушь. И отпустил. Трикстер, да что происходит? Он словно сошел с ума. Но когда Артемус немного переместился, и на открытые руки что-то тяжело капнуло, я вздрогнула.
Кровь на белой коже выделялась очень отчетливо и ярко. И неуместно. Откуда она? Артемус поранился, когда взбирался по веревке вверх? Тогда должны кровоточить ладони, а капало с… я снова вздрогнула.
Капало с глубокой раны в плече. И Артемус был не серьезен и безэмоционален, а бледен. И ему было больно. А по моим щекам текли слезы.
Откуда? Что?
— У тебя кровь?
Он вдруг улыбнулся — устало.
— Какое открытие, думал, не заметишь.
— Откуда?
Он поморщился и спросил:
— Оглянись и скажи, что видишь.
— Зачем?
— Делай, что я говорю! — запястья он сжал с такой силой, что я выгнулась от боли. И тут же он ослабил захват.
— Твоя квартира, огонь в камине — когда ты его развел, я не видела. И зачем — лето ведь. Я на кровати, а ты на мне, держишь мои руки.
— Ты видишь себя на кровати?
— Вижу, что ты держишь, — я решила снова подчиниться. Артемус медленно истекал кровью и, наверное, бредил. Чем скорее он получит от меня, что желает, тем скорее я перевяжу ему рану. — Вижу столик с книгой «Маятник бессмертия», потолок, тебя, стул, бумаги на полу валяются и кружка тоже, лужа воды…
Он вздохнул тяжело и отпустил меня, упав на кровать рядом. И простонал:
— Отойди от меня. Посиди где-нибудь, подожди, пока в голове прояснится, и только потом — слышишь меня? Только потом можешь ко мне прикасаться.
— Я не понимаю… — но тело послушалось, и я оказалась на кухне, ища бинты или чистый таз для воды. — Ты ранен! Тебе…
— Я ранен не слишком сильно, могу помочь себе сам. А ты отравлена дурманом до сих пор, я не думал, что он так на тебя подействует. Это ты ударила меня своим кинжалом. Не веришь? — он поднял голову от подушки и кивнул на что-то, лежащее на полу. — Посмотри сама.
Мой кинжал валялся около стула, куда изначально усадил меня Артемус — весь в крови, а бумаги на полу и кружка с отколотым краем — все говорило, что мы боролись. Но ничего из этого я не помнила. Опустив взгляд на руки — а они уже сжимали бинт, пачкая кровью, я вдруг поняла, что не помню, как его нашла. И не помню, как шла от кровати к столу. Не помню, как мы спускались по веревке вниз.
В голове застучало и в груди от волнения. Я закрыла рот ладонью, смотря на пол, на Артемуса и отказывалась понимать хоть что-то.
— Я напоил тебя противоядием, скоро все пройдет. Такое иногда бывает с людьми, дурман действует по-разному, я не сразу понял, что ты до сих себя не контролируешь. Думал, ты играешь со мной.
— Я на тебя напала… на тебя!
— Не истери! Сядь, что это у тебя в руках? А, вижу, положи на место, я тебя к себе не подпущу. Сядь, налей себе воды и пей, пока не затошнит. И пока не сможешь четко вспомнить все свои действия, даже не приближайся.
— Но ты истечешь кровью… Давай я помогу тебе хотя бы рубашку снять, — я чувствовала странную беспомощность.
То, что говорил Артемус, не могло быть, это же чушь — я напала на него, ткнула кинжалом! Я — я его недавно целовала и желала продлить ночь, не отпускать в привычный мир. Но кинжал, кровь и беспорядок говорили о другом. И Артемусу не было смысла врать. И я не помнила свои действия.
— Энни…
— Посмотри, у меня ничего нет в руках. Я подойду и расстегну тебе рубашку, а потом помогу снять. Если я что-то… попытаюсь сделать, ударь меня. Тебе хватит силы остановить меня.
Он молчал, пристально на меня глядя, морщился, и я вдруг поняла, сколько же у него выдержки так спокойно и рассудительно объяснять.
— Хочешь, я буду повторять то, что делаю, каждый шаг? Но ты должен мне позволить тебе помочь.
Он кивнул, выждав в молчании около минуты, медленно перевернулся и смотрел на меня, пока я, комментируя каждое свое действие, подошла, села на кровать и трясущимися руками расстегивала мелкие пуговицы. Они плохо поддавались неуклюжим пальцам, и я все говорила и говорила. А Артемус смотрел не отрываясь — тяжело и пристально. Мне не верилось в его слова, все казалось бредом, чушью, я ничего не помнила и понимала, что не могла его ударить. Я никогда не испытывала такого желания, как бы сильно мы не ругались порой — слишком сильно была привязана.
— Ты замолчала.
— Осталась последняя пуговица, прости.
Страница 12 из 16
