Драгоценности леди Элизабет

Я еле сдержалась, чтобы не ахнуть.

Теперь я поняла, почему так расстроилась пропажей Бриенна. За такие вещи я бы перерыла весь Бон вдоль и поперек, несмотря даже на нелюбовь к украшениям. Жемчуг, бриллианты — на первый взгляд их было просто много, серьги-капли призывно замерцали в отсветах пламени, и я отвела взгляд.

Чушь, Энни. Зачем тебе эти безделушки? На улице тебя ждет кое-кто более дорогой, чем камни.

— Ты…

— Барон Уэрвик не крал ваши драгоценности, — сухо сказала я. — Он даже не подозревал, что они находятся в его доме. А на меня по дороге обратно напали разбойники из тамошней гильдии, и искали именно их. Вы понимаете, что это значит?

Она зачарованно кивнула, все еще неверующе перебирая в руках серьги.

— Вижу, что нет. Это означает, что вокруг ваших драгоценностей, вокруг их теперешней хозяйки происходит… политическая возня, которую кое-кто очень могущественный хочет остановить…

Я запнулась и поняла, что делаю что-то не то. Я говорю ей как… хранитель.

— А? Вы не могли бы быть более подробной?

От неожиданности леди даже перешла со мной на «вы», и я не стала ее поправлять — какая разница.

— Сколько угодно. Видите ли, кажется, кто-то думал, что пропажа подаренных вами драгоценностей возмутит Бриенну, и что она… обратится к вам за помощью. Кто-то их украл — тот, кто вхож в дом Барона, кто-то увез их в дом Уэрвика — а он вхож и туда. Кто-то мог свободно перемещаться по его дому и знать о тайниках. Потом кто-то распустил слухи… для чего-то. Вы меня понимаете?

Она меня понимала — поняла еще до того, как я договорила, побледнела и сглотнула.

— Прекрасно, — я поднялась. — Вы помните, сколько вы мне должны и куда доставить деньги. Всего вам доброго.

Глава 4

Мне не удалось затащить Артемуса на крышу — никакие уговоры не помогли. Он вдруг сделался слишком серьезным и суровым и не отпускал мою руку. Тянул меня по темным улицам, а в ушах звучали грохотом наши шаги. Он бывал таким иногда — когда думал, что я ничего не понимаю и все испорчу. Становился бескомпромиссным, властным и неразговорчивым. И я не сопротивлялась, зная в глубине души, что ему нравится моя покорность. Мне она нравилась самой — иногда, и столь часто пугала до онемения пальцев, что поначалу мне казалось, будто он на меня чем-то воздействует. И только потом поняла, что Артемус выше этого, что это я сама такая.

— Куда ты меня тащишь?

Оказалось, что к себе домой. Дверь в квартиру он отпер, не выпуская моей ладони, мягко втолкнул внутрь, за плечи довел до угла, где была кухня, и усадил на высокий стул. И прежде чем отвернуться к шкафам с продуктами, долго-долго смотрел в глаза, отчего я растерялась.

Я привыкла к разному Артемусу — мягкому, иронично-злобному, серьезному, нежному и отстраненному. Несложно было подстроиться под него, понимая причины поведения — а он их всегда озвучивал, пусть и порой с опозданием. Сейчас я его не понимала — почему он ведет себя, словно со мной что-то не так? Будто я сказала о чем-то слишком нестандартном и непохожем на меня.

А потом он силой влил в меня что-то отвратительно горькое и держал, пока я пыталась вырваться из жесткого захвата рук. Мне показалось — первая мысль, что он меня отравил, боясь моей болтовни о драгоценностях. Что он соврал мне о не слишком большой политике, а использовал и убрал. Но я не умирала и не умирала, шло время, силы не оставляли, а попытки вырваться я все усиливала, пока не решила использовать магию. Огонь в руках он погасил, даже не моргнув, подтащил к кровати, положил меня на нее и прижал руки поверх головы. Там я и потеряла способность двигаться вообще — Артемус оказался слишком тяжелым.

— Зачем? — прошептала я. — За что? Почему?

— Сейчас поймешь, — голос спокойный, ровный, безэмоциональный, без злобы и раздражения, и вдруг защемило в сердце.

Что я пойму? Почему он такой печальный и почему держит меня — и ничего не делает, раз уж я в его власти. Я затихла, пытаясь понять, но мысли сбились в одну большую кучу, переплелись и кричали об опасности.

Почему-то захотелось заплакать. От непонимания и растерянности, от неконтролируемой власти надо мной. Все вдруг ухнуло в яму — даже прежняя жизнь, как мне показалось, утекла, и я не смогла ее задержать, лишенная подвижности. Мафусаил как-то сказал, что кто-то из нас обоих однажды доиграется в дружбу: либо я, либо Артемус. Видимо, доигралась я.

— Не понимаю, — сказала я. — Ничего не понимаю. Что ты со мной хочешь сделать? Почему силой? Разве я тебе сопротивлялась когда-то?

— Ничего не собираюсь, — ответил он кратко.

— А зачем держишь так крепко?

— Чтобы не вырывалась.

Логика показалась безупречной, но понятнее ничего не стало, только одежда под грудью неожиданно оказалась липкой и мокрой.

— Не плачь, — неожиданно попросил он.