Драгоценности леди Элизабет

— Я много чего знаю, Энни.

Я замолчала, чувствуя, как он сдерживает раздражение. Незачем его провоцировать. Особенно после того, что я увидела сегодня — каким он может быть. Страшным, жестоким и чужим, с проглядывающей бесчеловечностью под знакомыми чертами. Откровенно говоря, я понимала, что преувеличиваю, ведь мне вовсе не было жалко того разбойника, но Артемус всегда казался мне человеком, проявляющим свою жестокость только когда нет другого выхода — и более изощренно. Не так прямо и вульгарно, как пытки под заклятием немоты. И поэтому я чувствовала себя страшно несчастной — что новые грани оказались слишком острыми.

Заклятием…

Он смог использовать два заклятия одновременно, и ничего, живой. Не без сил, не шатается от усталости, не хватается за ветки руками, стараясь удержаться на ногах. До сих пор я была уверена, что никому не под силу такая концентрация, такой запас силы. Недоброй памяти Вольфгант, считающийся одним из самых сильных магов нашего времени, так не мог.

И я нахожусь наедине с этим человеком — в глухом лесу.

Я шла за ним, с ужасом глядя в спину, и теперь благодарила свое глупое сердце за нежность, так неожиданно появившуюся несколько лет назад. Такого человека лучше держать рядом — на расстоянии поцелуя, постели или невинной скромности. Или вовсе ничего не знать о нем.

— Почему ты на меня злишься? — спросила я, хватая рукой проворную еловую ветку, тут же впившуюся в ладонь злыми колючками. — Разве я сделала что-то плохое?

Он ответил чуть погодя, дав тишине между нами настояться тяжелым ароматом дурмана. Гроздь ярко-красных соцветий сорвалась на землю пеплом, когда шар света случайно задел их горячим боком и, повинуясь движению руки, взмыл чуть выше.

— Я не злюсь на тебя.

Ответ, не предполагающий следующего вопроса.

Мне стало одиноко и пусто. Боль в голове билась затянутым в кровавую тряпку молотом — тяжело, но терпимо, а лес вокруг обнимал нас негостеприимными ветвями, опутанными опасным обманщиком.

Вдалеке задумчиво проорала какая-то птица и тяжело сорвалась с ветки. Я слышала, как рассекают воздух ее широкие крылья.

— Тогда поговори со мной, — попросила я, нарочно отпуская интонацию следовать настроению. — Ты молчал весь день, чего-то ждал, и теперь молчишь, будто я чужая, лишняя здесь.

Он обернулся, и шар мельком осветил его лицо, показавшееся обманчиво старым и оттого еще более родным. В глазах залегли непроглядные тени, и я даже не смогла понять, с каким чувством он обернулся. Потому что голос был по-прежнему спокоен.

— Не лишняя, Энни, — он протянул руку, зовя к себе. — И не чужая. Пожалуйста, пойдем дальше.

Я не решилась прикоснуться к нему, и Артемус отступил, продолжил идти.

Дурман делал свое дело — путал сознание, изменял зрение, дарил больше теплого, красноватого света. Лес постепенно менялся, становился мягче, ласково шелестел над головой зеленой кроной, просил меня остановиться и протягивал к телу тонкие, гибкие стебли. Но я отмахивалась, переступала и глубоко дышала, зная обманчивость здешнего воздуха. Знакомые действия, малая на них сосредоточенность давали иллюзию контроля над разумом. И Артемус — высокий и прямой — казался ориентиром в уютно расползающемся на соцветия мирке, главной его частью, центром, без которого хаос галлюцинаций был бы бессмысленным и пустым.

Я даже не сразу заметила, что мы вышли на небольшую поляну, идеально круглую, заросшую по пояс дикими травами. Дурман расцепил паутинки листьев, отпуская нас без сожаления, с легкой печалью молодой зайчихи, отпускающей детей в поле.

— Здесь я когда-то ночевал, — сказал Артемус, вырвав меня из неуютной задумчивости. — Она была намного больше, но не настолько круглая.

— Почему здесь?

— А почему нет? — пожал он плечами. — Мальчишкам все равно, где спать, когда забрался далеко в лес.

— Ты был здесь так давно? — спросила я, представляя длинноногого, босого мальчишку, с самодельной рогаткой.

Но Артемус уже скрылся за деревьями — в удушливую темноту отравленного, зачарованного леса — за мертвыми деревьями, способными прогнать мороки. Я постояла лишь секунду на краю поляны, ощущая мягкий ветер в ставших почти колом волосах, щекотку на открытых руках и снова нырнула под сень леса.

Ветки лежали под ногами — сухие, легко ложащиеся на сгиб в локте. Я собирала их, пока не поняла, что не унесу все, не рассыпав по дороге половину, и вернулась на поляну, где среди трав уже горел новорожденный костер. Артемуса не было, но ведь костер должен гореть всю ночь, изгоняя запах звонкого дурмана. И я вернулась обратно за второй частью собранных веток, волоча самые длинные из них по земле, сквозь мороки слыша, как бессильно старое дерево пытается вспахать скованную корнями трав землю, как идет на другой стороне Артемус и точно так же тащит длинную ветку, как кричат покинутые птенцы в гнезде.