Драгоценности леди Элизабет

— Когда я последний раз интересовался твоей жизнью, ты кинула в меня каменную чернильницу, — хохотнул он.

— Но ведь не попала?

— Чернильницей — нет… Энни, нам действительно завтра придется очень много идти, тебе бы поспать.

— День пути — это немного. Я хочу побыть с тобой, уже давно ты не был только со мной, без твоих дурацких книжек, послушников, преданно заглядывающих в глаза.

Я потянулась и поцеловала его плечо, затянутое в дорожный плащ, ощутила глубокий вздох и теплые пальцы на шее. Мы снова целовались через пару секунд, которые потребовались, чтобы удобно сесть и не вытягивать шею. С его руками на лице, крепкими поцелуями я терялась, сквозила где-то вне себя и все-таки хотела большего, неосознанно прижимаясь к нему.

— Ты сильно преувеличиваешь мою выдержку, милая.

Я вздохнула, но в целом была согласна. Сегодняшней странной ночью я превзошла сама себя и себя же перехитрила.

— Свою тоже. Хорошо, что завтра я буду страшно мечтать о постели и думать забуду, как сложно будет смотреть тебе в глаза. Будь немного снисходителен, не заглядывай туда слишком часто, ладно?

— Сделаю, все, что смогу, — кивнул он, прислоняясь спиной к коряге, от которой мы немного отдалились. — Иди ко мне.

Я легла, положив голову ему на колени и подтянула к себе его ладонь — к ней всегда было хорошо прижиматься щекой.

— Вот видишь, я с тобой, рядом, и ты сможешь поспать.

Костер вспыхнул жаром, и я чуть отодвинулась, смеясь.

— Это вроде ты меня перехитрил?

— Это вроде мой тебе несколько завуалированный совет…

Глава 3

В сплошной темноте июльской ночи, где факелы бессильно освещали лишь дюймы, и даже такому любителю тьмы, как Гаррет, не было нужды их гасить, разглядеть чужую фигуру было сложно. Она притаилась, сжимая нож и готовя удар — если он понадобится.

Что-то происходило вокруг обычной истории, но узнать, что, мне не позволили, просили только помощи — сказать слова, передать весть и, исчезнув с глаз, проследить.

Ночь колола глаза темнотой, но проклятый дурман, давно оставшийся в лесу, еще будоражил кровь, позволял слышать. Как скрипит наточенный клинок в ножнах, как дышит посланник, оглядывается, ища глазами жизнь вокруг. А она была.

Но слишком тихая, чтобы найти без зрения.

Страшно не было, клинки не опасны, когда их так слышно, когда рука не хочет бить. Нынче посланник не тот, что пришел в первый раз. Этот слаб, мальчишка совсем или старик — по испуганным вздохам понять нельзя. А первый затаился там, куда нити дурмана не позволяют проникнуть — в богатых комнатах, служил своей госпоже. Если я не ошибалась.

Если мы не ошибались. Но что думал Артемус, оставалось за широкими, серыми глазами, скрытое улыбками, нежностью и расчетом.

Он едва шевельнулся позади меня — не захотел оставлять одну, уверял, что я отравлена дурманом, не контролирую реальность. Он не знал, что я все слышала, даже как шуршит легкая ткань его мантии. И не стала говорить, пусть его, пусть останется только моим — объемный, новый, захватывающий мир. Недолговечный, как короткий ливень.

Пора было выходить, не пугать посланника ненастоящей тишиной.

— А где тот, что был раньше? — мой голос заставил его вздрогнуть, прогнать волну холода по спине.

— Он не смог прийти, — как мне и слышалось — чудно и смутно, был мальчишкой. — Говори мне.

— Говорить тебе — говорить неизвестно кому, — клинок спокойно лежал в ножнах, но руки посланника чуть тряслись. — Передай своей… своему господину, что мне есть, что сказать лично. Ты ведь не хочешь, мальчик, чтобы слова мои стали последними?

Он дернулся от необдуманного слова, но я исчезла с глаз, оставив ему только немного серого тумана — обманки.

Посланника затопила ярость — пренебрегли, не поверили, назвали мальчишкой. Тем лучше, злость не даст ему скрыться от меня, приведет к хозяйке. Или хозяину.

— Эй!

Я улыбнулась, и пальцы нашли руку Артемуса, который снова смотрел с неодобрением. Ему не нравился дурман в моей голове, не нравились переливчатые слова и не понравились бы мысли, но они скрыты надежней его собственных.

— Дрянь! — посланник уходит, оставляя шлейф злости за собой. — Даже не сказала, где будет встреча.

Какой глупый мальчик, встреча будет сегодня, только приведи меня, куда нужно. И он вел, иногда оглядываясь, но не слыша и не видя во тьме ничего, будто ослеп. Июльские ночи темны и опасны, но посланнику ничего не грозило — и мелкий вор, подкравшийся без труда, ощутил сталь на горле и тихий шепот в ушах.

«Не твой, не тронь».

Мысли плавали в звуках, изгибались косыми, карандашными линями, и вор отступал — глупый и неумелый, а ведь Гаррета я бы и не увидела. Но то Гаррет — лучший среди всего городского сброда, милосердней его же, но черные руки не позволяли стать ему чем-то более иным, чем есть уже.