Amapola

Но вместо этого он зачем-то полез в карман и вынул оттуда чистый, выстиранный и выглаженный платок десятилетней давности, с которым не расставался, якобы для того чтобы культурно покашлять. А девушка внимательно посмотрела на него, исподлобья, словно выжидая момента, и гордо сказала, будто бы по сравнению с ней царица Савская — ничтожество:

— Лидия де ла Фуэнте, вот мое имя!

— Эммануил Террас, — представился постановщик, и Хосе ничего не оставалось, кроме как назвать свою фамилию. Девушка мимолетно улыбнулась своим мыслям, а сам актер отвернулся к роялю, сжав губы в тонкую линию. Итак, это оказалась она. Почти профессиональная интуиция не подвела его и на этот раз. Ну почему он не ошибся?! Что произошло такого за эти десять лет, что ее рот, и раньше не очень-то аккуратный, теперь стал совсем разорванным, словно ее, как лошадь, впрягли в телегу и вставили удила? Он отдал бы половину жизни, чтобы узнать две вещи: историю Лидии и почему он так беспокоится за нее.

— Хосе-э! — постановщик театрально пощелкал у него перед носом пальцами, и актеру захотелось отодрать его за уши за фамильярность. Как-никак он все-таки был старше его. — Ты покажешь новенькой наши владения, или мне звать Жанну?

— Нет! — рявкнул де Сольеро, мгновенно представляя, как отнесется Жанна к появлению нового существа женского пола в их труппе. — Я сам. Не надо никого звать, Эммануил.

— Тогда шевелись! — брови испанца поползли вверх, указывая на предельную взвинченность хозяина. Хосе не стал спорить — ему была слишком хорошо известна реакция Эммануила на неповиновение перед посторонними. Поэтому актер только сделал приглашающий жест в сторону выхода из зала, предназначавшийся Лидии. Та мгновенно его поняла и, окинув серьезным взглядом, первая вышла в фойе.

— С чего начнем? — бодро поинтересовался Хосе, привычно оглядывая темные уголки — в них имела обыкновение прятаться львиная доля женского отделения. Девушка усмехнулась, и вдруг из ее глаз выглянул тот самый цветок, к которому он так часто возвращался в своих мыслях: словно лучик солнца осветил развалины древнего замка, очертил все, скрытое ранее. Лидия улыбнулась, внимательно следя за изменением выражения его красивого, ухоженного лица, достала тот самый платок, взмахнула им, разворачивая. Хосе бессознательно последовал ее примеру. Оба увидели свои монограммы, и оба поняли, что узнали друг друга.

— Значит, не так уж и сильно я изменилась? — насмешливо спросила девушка, аккуратно сворачивая платок, пребывавший в том же состоянии, что и десять лет назад. Перфекционист де Сольеро удовлетворенно отметил это и, улыбнувшись, сказал:

— Ты прекрасно знаешь, что у меня не такая уж хорошая память, чтобы помнить твое лицо таким, каким оно было десять лет назад. Может быть, ты будешь смеяться, но я не помню твоей внешности.

— Жаль, — бесцветно проговорила она, задумчиво рассматривая пыльные узоры, нарисованные на подоконнике лапками тараканов. — Если бы вы помнили это, я бы, возможно, смогла понять реакцию людей, для которых я пела на улицах, на мою физиономию…

— Тебя это так волнует? — настала его очередь подтрунивать над ней.

— Нет! — она гордо вскинула голову, и у Хосе появилось стойкое ощущение, что где-то он это уже видел. — Внешность — последнее, что меня беспокоит. Но дело в том, что я собираюсь сделать карьеру в опере. А кто, скажите мне на милость, поверит в такую Тоску? Или Мими? Или Турандот, в конце концов? Они были прекрасными… Как Клеопатра, как царица Савская… А я… Уф! Вас, кажется, попросили показать мне помещение.

— Показывать особенно нечего, — развел руками актер. — Там уборная, там гардеробная, там выход на сцену. Есть еще, конечно, хоры, но я не думаю, что пыльный чердак, по недоразумению принятый за галерею, стоит посещения. Так что, если хочешь, можешь просто рассказать мне о своей жизни. Куда ты, кстати, делась после нашей с тобой встречи? Я искал тебя…

Он сконфуженно замолчал, осознав, что только что признал ее власть над собой. Правда, это было десять лет назад, но какую роль играет время над слабостью человеческой? А Лидия, словно и не заметив его смущения, задумчиво водила пальцем по пыли, стирая ажурный узор. Перед глазами проносились жуткие картины ее жизни в трущобах, возвращение домой, замужество… Маленький… Хосе и не подозревал, о чем она думает: за все это время она прекрасно научилась скрывать собственные эмоции, беспрекословно подчиняясь мужу. Наивный, глупый Хосе, который абсолютно не знает жизнь, несмотря на свой возраст. Он старше ее на десять лет, но до сих пор ему не попадалось никаких трудностей, с ним не случалось ничего из ряда вон выходящего.

— Может, я и расскажу вам об этом, — она улыбнулась так, что он на мгновение опешил: что скрывалось за этой улыбкой? Взаправдашнее обещание рассказать все без утайки или опять насмешка? Почему она смеется над ним? Просто не имеет права! А попробуй ей это скажи…