Amapola

Это была она, несомненно.

— Con man furtiva

quante miserie connobi, aiutai!

Но как она изменилась! Хосе точно помнил, что во время их встречи в ней не было ничего такого, что усиливало ее уродство, отличало бы ее от других. Маленькая певичка, как ей, должно быть, досталось в этой жизни! Но что же произошло, что она так изменилась? Почему так мрачно глядят ее серые глаза? Почему-то, что было раньше ртом, кривится сейчас в безобразной гримасе горя? Perch?, perch?, Signore?

— … Perch? me ne rimuneri cosi?!

Певица вздохнула и со стоном опустила голову на грудь, как будто у нее не осталось сил. И это было совершеннейшей правдой — пение, которым она упивалась, которым жила эти десять лет, которое не раз выручало ее, позволяя наскрести немного денег на проживание, оно отнимало у нее жизнь. Ей было двадцать шесть лет, тот самый возраст, когда все девушки раскрываются в полную силу, цветут, наслаждаясь жизнью. А она словно выпадала из общего правила, была исключением. Вновь зазвучало ее ангельское сопрано — таким голосом, должно быть, поют на небесах:

— Diedi gioielli,

della Madonna al manto,

e diedi il canto

agli astri, al ciel, che ne ridean pi? belli…

И опять: почему, почему, Боже, ты отвергаешь ее именно сейчас, когда ей так нужна помощь? Хосе подумал, что она сейчас лишится сознания, настолько она побледнела. Лицо из белого стало желтоватым, а руки судорожно сжались. Экзаменаторы, давно превратившиеся во внимательных слушателей, молчали. А через мгновение тишину нарушил странный звук, тихий, неестественный; то смеялась певица, весьма довольная произведенным эффектом. Ее разорванный рот приоткрылся, словно трещина в скале; глаза гордо обвели зал горящим взором.

— Что скажете, сеньоры? Хорошо я играю? — насмешливо спросила она, становясь в позу Наполеона на Эльбе, готовая ко всему. Луи ответил ей ободряющим кивком, Хосе предпочел промолчать, медленно собирая ноты, Эммануил же только и смог, что открывать и закрывать рот, как рыба, выброшенная на берег. Когда же к нему вернулась способность говорить, он произнес нарочито спокойным голосом:

— Вам удалось завладеть нашим вниманием, сеньорита. Полагаю, ваш импресарио, — он слегка поклонился французу, — разделяет наше мнение, хотя слышал вас не раз. Вы уверены, что хотите работать в нашей труппе? Скажу честно: атмосфера здесь очень фамильярная; несколько раз были крупные скандалы, связанные с именами актрис и актеров этого кружка. Вы, конечно, можете всегда подать заявление об уходе по собственному желанию, но мне не хотелось бы портить наш имидж. Повторяю: вы уверены?

— Да, — без запинки ответила девушка, мрачно улыбаясь; в этой улыбке не было и следа того веселья, с которым она говорила вначале. — Луи опытнее меня, и я слушаюсь его во всем. Раз он привел меня именно сюда, так было нужно. Я готова играть в вашей труппе, закрыв глаза на те выражения, которые напоминают мне о моем неудачном опыте попытки наладить отношения с обществом. Я готова повиноваться вам в выборе роли, но не ждите от меня полного послушания: я довольно своенравна. С вашей же стороны я жду в первую очередь поддержки, которая необходима всем в начале их пути. Что касается репутации… Я сама не могу похвастаться своей невинностью и чистотой. Так какое право я имею, чтобы осуждать ваших девиц?

— Абсолютно никакого! — тихо согласился Хосе, почувствовав, что именно сейчас ей нужна поддержка со стороны. — Но вы должны будете проводить с ними большую часть дня, а этих дней будет много, уверяю вас.

— Хосе очень проницателен, — Эммануил фыркнул, вообразив, видимо, что актер пытается втереться в доверие новенькой. — От него бесполезно что-то скрывать — он практически закончил медицинский университет на факультете психики. Или как это там называется? И обстоятельства сложились таким образом, что даже при простом чихе самая младшая наша актриса бежит к нему.

— La ferme! — вскипел Хосе, чувствуя себя так, будто бы его облили холодной водой. Еще не хватало, чтобы эта девочка вообразила его доном Хуаном. — Прекрати молоть чушь! И минуты без шуточек прожить не можешь!

Хуже всего было то, что Эммануил был прав: в девочках у него недостатка не было. И не то чтобы это было ему в тягость — просто их было слишком много: на внешность он, благодаря матери, пожаловаться не мог. Маленький рост женскую половину труппы не останавливал, и несчастному Хосе приходилось в буквальном смысле удирать от них под фальшивый аккомпанемент утробного смеха Жанны, которая почему-то считала, что так ее голос звучит лучше.

— Да ладно тебе! — отмахнулся от него постановщик. — Чего краснеть, если заслужил? Иди лучше покажи нашей новенькой помещение. А мы с импресарио пока контракт составим… Кстати, а как вас зовут-то?

Хосе невольно захотелось зажмуриться и заткнуть уши: Боже, Господи, пусть ее инициалами не будут «LF»!