Amapola

Это правильно, считала она, глотая злые слезы. Абсолютно правильно. По законам она должна отдать хотя бы две трети семье. Но как быть, если инстинкт кричит: «Нельзя!»? Каждый за себя, и все против всех, и все на одного! Не существует никаких общин! И такой вещи как забота тоже не существует! Потому что если бы она была, родители спросили бы ее, что она чувствует, когда слышит их далеко не эстетичные разговоры по вечерам или когда видит, как поднимается и опускается дрожащая рука отца, не знающая жалости, и как мать смотрит на нее: безразлично, презрительно оттопырив верхнюю губу, на которой кое-где пробиваются усы. Но они не спрашивают. Им все равно. Их волнует только их собственное благополучие.

Отцу незачем было скрывать, кто донес ему на дочь. И Лидия возненавидела детей, забыв, что когда-то сама была ребенком. Слишком много плохого сделали они ей: нога, пострадавшая от соли сеньора Плерьера, все еще напоминала о себе противным нытьем перед сменой погоды, а после той порки, которую устроил ей родитель, она долго не могла сидеть. А теперь она еще и лишилась верного куска хлеба: суммы, достаточной для пропитания девочки, недостаточно для всей семьи, а зная характер матери и отца, она прекрасно понимала, кому в конечном счете достанутся те крохи, что можно будет выручить еще за ее пение.

Она ничего не сказала, когда через неделю родители потребовали, чтобы она принесла им еще денег. Она привыкла молчать, мрачно глядя исподлобья серым, тяжелым взглядом. В ее глазах появилось что-то бесовское, подобно вуали, закрывавшее ото всех ее мысли. Никто из их квартала не мог прочитать в ее очах больше, чем хотела она сама. И поэтому ни мать, ни отец не догадались о ее планах на тот день. Молча взяла она свою мандолину, молча оделась, молча, даже не попрощавшись с домашними, вышла из дома. И исчезла. Де ла Фуэнте не заявляли в полицию: им же лучше. Меньше надо будет тратить на еду и одежду. Девочке было тогда пятнадцать лет.

Она не провалилась сквозь землю, как иногда думала мать, и не попала под машину, как представлял себе отец. Нет, она просто сбежала от них куда глаза глядят, потому что они хотели сломать ее. С тех пор она всегда будет остерегаться людей, которые попытаются овладеть ею.

Аранхуэс — не такой большой город, как Мадрид, и спрятаться в нем довольно сложно. Поэтому Лидия, удостоверившись, что «милые папочка и мамочка» не организовали поисков по поводу пропажи своей дочери, тотчас же стала мелкими перебежками двигаться к столице. Она не могла знать, что там в это время было не так уж и хорошо беспризорным, и шла, уверенная в своем успехе. Жила она в родном городе впроголодь: боясь, что ее кто-нибудь узнает, она и не пыталась заработать пением, и теперь пыталась наверстать упущенное. Днем она ходила по поселкам, напевая что-то и получая за это то по шее, то в карман, и мало-помалу двигалась по направлению к Мадриду, а ночью спала сном праведницы в дуплах деревьев, в подвалах, в заброшенных домах, в развалинах — где Бог пошлет. Но настал, наконец, и такой день, когда она добрела до столицы и обнаружила, что там не очень-то и поспишь. С той стороны города, в которую она вошла, почти не было ничего такого, где можно было бы спрятаться. И она принялась искать жилище.

После долгих хаотичных марш-бросков по городу она сдалась. У нее не было карты, она не умела ориентироваться по звездам, и она заблудилась в этих бесконечных проспектах, улицах, бульварах, подворотнях и закоулках. Один раз ей даже показалось, что она нашла какие-то развалины, но это оказался маленький сарайчик, стоящий в ряд с такими же другими перед большим белым домом. Из его дверей пахло стружкой и клеем; видно, это была столярная мастерская. И Лидия ушла и оттуда. Сама того не замечая, она вышла из центра города и уже приближалась к его окраинам, как вдруг ее взгляд привлекло нечто темное, бесформенное, с кишащими в нем фигурками. Она подошла чуть ближе.

Нечто оказалось развалинам дома, когда-то сломанного, а теперь заброшенного за ненадобностью. Именно здесь с незапамятных времен селились все свободные граждане Мадрида: воры, фальшивомонетчики, убийцы, беспризорники, нищие, бродяги. Что сказал бы Гюго, если бы увидел в Испании экземпляр его Двора Чудес? Причем, что немаловажно, здесь, в этом элементе Средневековья, царила та же система, что была при Трастамарах и Гасбургах, то есть царило феодальное общество. Самыми могущественными здесь были люди, владеющие искусством так подделывать купюры, что никто не мог догадаться, что это подделка. Следующими шли нищие и воры: они зарабатывали своим ремеслом выклянчивания денег всего на три процента меньше, чем фальшивомонетчики. Ниже на феодальной лестнице находились убийцы: на их душах лежал грех, а те, кого они убивали, не всегда были богачами. Бродяги представляли собой тот самый элемент, который всем нужен, но ничего не делает. Что касается беспризорников, то в большинстве своем это были дети, такие грязные и неумытые, что любая женщина, даже самая добрая, невольно отворачивалась, когда видела их.