Amapola

И она, как всякое доверчивое создание, начала перечислять те арии и те песни, которые успела выучить. Выложив весь этот запас перед стариком, она застыла в ожидании похвалы, но тот молчал. Прошло несколько минут, веки его приподнялись, и он сказал, поблескивая своими черными слезящимися глазами, то, что определило ее дальнейшую роль в этом«королевстве».

— Поместите ее к мальчикам, — произнес он, мелко жуя беззубым ртом. — Пусть делают с ней, что хотят. По утрам выгоняйте ее вместе с ее мандолиной: она будет петь на улицах города, а прохожие будут давать ей монетки. Много монеток… И если хоть одна из них будет спрятана от меня, я не знаю, что я с этой девочкой сделаю. Если же она примет неденежную помощь от какого-то гражданина, пускай пеняет на себя… Вы знаете, господа, какие у меня маленькие сыщики, — он любовно погладил по голове того самого главаря команды мадридских гаменов, который, видимо, был его любимцем. — Она не сможет уйти далеко… А теперь пусть исчезнет с глаз моих долой! Я устал!

Жанье капризно закатил глаза и вытянул тощие ноги в давно просящих каши ботинках. Ноги были длинными, такими длинными, что у Лидии невольно все удлинилось в глазах, потом сдалось, завертелось, закружилось, и наступила темнота. Мальчишки еле успели подхватить ее под руки и вывести из плотного круга собравшихся. События последних дней так утомили ее, что она просто не могла адекватно реагировать на происходящее. Бедняжка не могла поверить своим глазам: где она очутилась? Какие условия поставил ей этот старикашка? Но здравый смысл говорил, что лучше не перечить ему. Будет плохо. Он, по-видимому, пользуется здесь большим почетом, раз никто не пытается возразить его словам. И пусть. Может быть, дальнейшее ее пребывание здесь разъяснит хоть немного положение, в котором она оказалась?

Но проходили недели, месяцы, а ее положение оставалось неизменным. Мальчишки, приютившие ее по приказу Жанье, обращались с ней сначала как с прислугой, потом, когда она, немного освоившись, стала зарабатывать деньги, деря горло на столичных бульварах, перешли на бойцовскую грушу. Она постоянно ходила в синяках, изможденная, с кругами под глазами, но не смела и пикнуть в свою защиту: устав был строг. Месяцы тянулись и тянулись, пришли холода, а она все еще ходила в своем драном пальто: у нее не было денег на новое. Все, что она зарабатывала, уходило в карман к тетушке Софи, которая передавала монеты Жанье. Разумеется, добрая половина при этом терялась в недрах объемного кармана старухи, так что бедной Лидии приходилось зарабатывать вдвое больше.

Лидия… Как мало она напоминала теперь ту живую, веселую девочку, бегающую по Аранхуэсу! Ей всегда казалось, что жизнь в столице лучше, чем в области. Как же жестоко она ошибалась! В маленьких городах рукой подать до окраины; десять минут бега — и ты уже на воле, среди леса. Только издали доносится шум посетителей Аранхуэзского ансамблевого комплекса. А здесь, в Мадриде, приходилось долго плутать, прежде чем выйти хотя бы на окраину города. А после еще пробираться пригородом. Сбежать отсюда было почти невозможно хотя бы потому, что мальчишки Жанье являлись превосходными полицейскими. Так, по крайней мере, говорил сам Жанье.

Тетушка Софи знала свое дело: поддерживая тлеющие угли в своем закутке, она привлекала туда множество беспризорников, которых можно было бы завербовать в полицейский отряд Жанье. Лидия не была единственной девочкой в этом вертепе, но она была единственной из девочек, кто зарабатывал что-то более или менее честным трудом. Узнав однажды о деятельности своих товарок, она перетащила свое барахлишко подальше от их угла, хотя в результате и оказалась прямо на ветру. Жанье она ненавидела и боялась, старуху недолюбливала, мальчишки нередко колотили ее, даже пробовали подступиться в известном смысле, но, встретив отпор в виде не очень сильных, но от этого не менее болезненных ударов ее кулаков, отстали, удовлетворяя свои потребности в обществе остальных девчонок. Те не возражали: это было частью их работы. А Лидия пела, играла на мандолине, кашляла от холодного воздуха, постоянно залетавшего в разгоряченные легкие, и опять пела, пела, пела… Но давали ей все меньше и меньше… Наступили черные дни.

И однажды, когда она не смогла заработать и половины того, что приносила раньше, Жанье, который повстречался ей на пути «домой», потребовал у нее денег. Он привык к определенной сумме, получаемой Софи от Лидии, и совершенно не желал слушать ее сбивчивые и хриплые оправдания: бедняжка застудила горло. Не получив от нее ничего, кроме двух-трех несчастных монеток, он в бешенстве толкнул ее в грудь, по привычке думая, что она обманывает его, и она вдруг не смогла удержать сумасшедшего от боли крика. Что она кричала ему, Лидия не помнила. Из ее горла лился весь поток непристойностей, который накопился у нее за время жизни с родителями, а потом и в столице. Жанье не прерывал ее, давая ей высказаться.