Фандом: Ориджиналы. Кто это, парижский гамен? Беспризорник, пытающийся существовать в жутких условия, диктуемых ему самой жизнью. А что такое мадридский гамен? Как можно выжить, если за каждый промах ты рискуешь поплатиться жизнью? Лидии пришлось пройти через множество испытаний, прежде чем она получила возможность существовать нормально, жить полноценной жизнью, а не в постоянном страхе. Но ничто не дается нам бесплатно. За все надо платить…
Добавить в моё избранное
127 мин, 32 сек 12230
А потом, когда она согнулась пополам от жестокого сухого кашля, он вдруг изловчился и схватил ее за ухо. И она укусила его. Как собака, как хорек, как любое животное, у которого пытаются отнять свободу.
Этого Жанье стерпеть не мог. Наплевав на свой статус немощного, но могущественного старика, он неожиданно ловко схватил ее за плечи, отвел в сарай, грубо швырнул на пол и принялся методично колотить, выбивая дурь. Эти пытки продолжались около часа, пока мучитель не выдохся. Бедная Лидия за это время превратилось в слабо шевелящееся жуткое кровавое месиво. Она попыталась было присесть, но опять упала на прелое сено и забилась в беззвучных рыданиях. Злые слезы текли по ее окровавленному лицу, оставляя на нем светлые дорожки. Такой и нашла ее тетушка Софи. Не очень аккуратно взяв ее на руки, она хотела отнести ее к себе в угол, но совершенно правильно подумала о других обитателях развалин. Лидия не переживет, если ее увидят в таком состоянии.
И старуха решила оставить ее в этом сарае и приносить ей еду сюда, как узнице. Жанье, успокоившийся, как только виновница была наказана, не возражал против недельного отдыха. И девочка осталась жить в этом холодном и темном сарае. По ночам она зарывалась в сено, слушала, как бегают, мелко топоча лапками, мыши, как изредка каркает одинокая ворона, как шуршат на крыше осыпавшиеся листья. И никто из ее товарищей не прибежал проведать ее, никто даже не спросил, что с ней.
Прошла неделя, и она опять стала петь, как ни в чем ни бывало. Правда, лицо ее представляло собой экспериментальный вариант боевой раскраски маори, но разве это что-нибудь да значит для старикашки Жанье? А потом и это прошло, и все вернулось на круги своя. Разве только ложь и грубость вызывали у нее теперь еще большее отвращение, чем когда-либо. Но мальчишкам ей перечить запретили еще в ее первый вечер в развалинах, а иначе выразить свое пренебрежение она не могла. Ее не научили этому. А сама она учиться этому не собиралась: потребности не было. И она молчала, разрываясь между желанием заткнуть себе уши или врезать сквернословам по их смазливым рожам.
Закон Жанье, неписанный, но соблюдаемый всеми поголовно, запрещал принимать зарабатывающим принимать любую помощь от посторонних, кроме денежной. Правило это вколачивалось Жанье с первых же дней новеньких в их общине, а его нарушение каралось трибуналом, часто заканчивающимся заточением в одном из самых мокрых и склизких подвале в неутешительной компании мокриц и личинок. Убежать оттуда было просто, но никто не убегал: все боялись сыскного отряда старика, который знал каждый уголок Мадрида, как свои пять пальцев. Наказание за побег было гораздо хуже подвала: виновного практически полностью лишали еды, позволяя съесть только четвертинку хлеба примерно двадцать граммов весом и выпить половину дырявого стакана воды в день. Разумеется, такая диета не шла на пользу ни взрослым, ни детям, и они рано или поздно погибали.
Поэтому Лидия, встретив странного молодого человека, одетого в добротное и теплое — что было для нее очень важно — платье, сначала почти что накричала на него. Правда, накричала шепотом, потому что заговаривать с незнакомцами, да еще и с теми, кто рассыпал ее заработок, тоже запрещалось. А потом все полетело под откос: мальчишки вырвали у нее мандолину, чего никогда раньше не делали. Инструмент был важнейшей частью ее жизни. Без него она не смогла бы заработать и медяка. Но и тогда она не закричала. Помощь пришла неожиданно: все тот же незнакомец оглушительно свистнул, разогнав мальчишек. Вот тебе, Лидия, и тихоня! Кто его просил? Никто. Боже, почему люди иногда бывают такими глупыми?
Она не знала, что человек этот не был в курсе правил последнего Двора Чудес. Он никогда не состоял в организациях такого рода и совершенно естественно, что он проявил участие к маленькой замарашке. Впрочем, это свидетельствовало еще и об отстраненности его жизни: почти все представители низших классов Мадрида думали, что именно Лидия губит их маленьких детей. Никто из них не осмелился бы подойти к ней ближе, чем на два или три метра, а юноша не только подошел, но и помог. Ей ничего не оставалось, кроме как принять его помощь: ее мандолина действительно нуждалась в починке. В конце концов, она уже нарушила кучу законов, почему бы не пренебречь еще одним? Семь бед, один ответ. И она пошла за ним туда, где раньше появлялась довольно часто. Местные кумушки отлично знали ее, и от этого ей пришлось переменить место заработка: они вполне могли позвать полицейского, а этого ей хотелось меньше всего. Однажды она уже удирала от легавого, вознамерившегося поднять на нее руку.
Странный человек этот Хосе де Сольеро. Видно, что из небогатой семьи: вещи не новые, но аккуратные, одет опрятно, держится с чувством собственного достоинства, стоит прямо даже тогда, когда столярничает. Похоже, у него это привычная поза. Впрочем, все же немного сутулится: работа у него, скорее всего, сидячая. Чуть щурится — не очень хорошее зрение.
Этого Жанье стерпеть не мог. Наплевав на свой статус немощного, но могущественного старика, он неожиданно ловко схватил ее за плечи, отвел в сарай, грубо швырнул на пол и принялся методично колотить, выбивая дурь. Эти пытки продолжались около часа, пока мучитель не выдохся. Бедная Лидия за это время превратилось в слабо шевелящееся жуткое кровавое месиво. Она попыталась было присесть, но опять упала на прелое сено и забилась в беззвучных рыданиях. Злые слезы текли по ее окровавленному лицу, оставляя на нем светлые дорожки. Такой и нашла ее тетушка Софи. Не очень аккуратно взяв ее на руки, она хотела отнести ее к себе в угол, но совершенно правильно подумала о других обитателях развалин. Лидия не переживет, если ее увидят в таком состоянии.
И старуха решила оставить ее в этом сарае и приносить ей еду сюда, как узнице. Жанье, успокоившийся, как только виновница была наказана, не возражал против недельного отдыха. И девочка осталась жить в этом холодном и темном сарае. По ночам она зарывалась в сено, слушала, как бегают, мелко топоча лапками, мыши, как изредка каркает одинокая ворона, как шуршат на крыше осыпавшиеся листья. И никто из ее товарищей не прибежал проведать ее, никто даже не спросил, что с ней.
Прошла неделя, и она опять стала петь, как ни в чем ни бывало. Правда, лицо ее представляло собой экспериментальный вариант боевой раскраски маори, но разве это что-нибудь да значит для старикашки Жанье? А потом и это прошло, и все вернулось на круги своя. Разве только ложь и грубость вызывали у нее теперь еще большее отвращение, чем когда-либо. Но мальчишкам ей перечить запретили еще в ее первый вечер в развалинах, а иначе выразить свое пренебрежение она не могла. Ее не научили этому. А сама она учиться этому не собиралась: потребности не было. И она молчала, разрываясь между желанием заткнуть себе уши или врезать сквернословам по их смазливым рожам.
Закон Жанье, неписанный, но соблюдаемый всеми поголовно, запрещал принимать зарабатывающим принимать любую помощь от посторонних, кроме денежной. Правило это вколачивалось Жанье с первых же дней новеньких в их общине, а его нарушение каралось трибуналом, часто заканчивающимся заточением в одном из самых мокрых и склизких подвале в неутешительной компании мокриц и личинок. Убежать оттуда было просто, но никто не убегал: все боялись сыскного отряда старика, который знал каждый уголок Мадрида, как свои пять пальцев. Наказание за побег было гораздо хуже подвала: виновного практически полностью лишали еды, позволяя съесть только четвертинку хлеба примерно двадцать граммов весом и выпить половину дырявого стакана воды в день. Разумеется, такая диета не шла на пользу ни взрослым, ни детям, и они рано или поздно погибали.
Поэтому Лидия, встретив странного молодого человека, одетого в добротное и теплое — что было для нее очень важно — платье, сначала почти что накричала на него. Правда, накричала шепотом, потому что заговаривать с незнакомцами, да еще и с теми, кто рассыпал ее заработок, тоже запрещалось. А потом все полетело под откос: мальчишки вырвали у нее мандолину, чего никогда раньше не делали. Инструмент был важнейшей частью ее жизни. Без него она не смогла бы заработать и медяка. Но и тогда она не закричала. Помощь пришла неожиданно: все тот же незнакомец оглушительно свистнул, разогнав мальчишек. Вот тебе, Лидия, и тихоня! Кто его просил? Никто. Боже, почему люди иногда бывают такими глупыми?
Она не знала, что человек этот не был в курсе правил последнего Двора Чудес. Он никогда не состоял в организациях такого рода и совершенно естественно, что он проявил участие к маленькой замарашке. Впрочем, это свидетельствовало еще и об отстраненности его жизни: почти все представители низших классов Мадрида думали, что именно Лидия губит их маленьких детей. Никто из них не осмелился бы подойти к ней ближе, чем на два или три метра, а юноша не только подошел, но и помог. Ей ничего не оставалось, кроме как принять его помощь: ее мандолина действительно нуждалась в починке. В конце концов, она уже нарушила кучу законов, почему бы не пренебречь еще одним? Семь бед, один ответ. И она пошла за ним туда, где раньше появлялась довольно часто. Местные кумушки отлично знали ее, и от этого ей пришлось переменить место заработка: они вполне могли позвать полицейского, а этого ей хотелось меньше всего. Однажды она уже удирала от легавого, вознамерившегося поднять на нее руку.
Странный человек этот Хосе де Сольеро. Видно, что из небогатой семьи: вещи не новые, но аккуратные, одет опрятно, держится с чувством собственного достоинства, стоит прямо даже тогда, когда столярничает. Похоже, у него это привычная поза. Впрочем, все же немного сутулится: работа у него, скорее всего, сидячая. Чуть щурится — не очень хорошее зрение.
Страница 18 из 34
