Amapola

Наверно, врач. Теперь понятно, почему она вызвала у него сострадание: доктора не могут пройти мимо бедняков и не повздыхать на тему жестокости бытия. Чтоб их… Спокойно, Лидия, спокойно…

Наконец, странный человек починил мандолину. Что же вы, Хосе, не отдадите ее девочке? Лидия тяжело вздохнула: она знала, что так будет. Почему же поверила ему? Он такой же, как и все. Он ничем не отличается от соседских кумушек, от Жанье, от тетушки Софи. Все они каждый раз ее упускают случая поиздеваться над ней. Правда, она тоже не без греха: никогда еще не бывало так, что она оставляла их без колкого и едкого ответа. Но что она сделала ему, этому таинственному столярных дел мастеру?

— Почему ты не веришь мне?

Он словно смеялся над ней. Неужели он не понимает, почему она не может никому больше верить? Ни один человек, с которым она когда-либо имела дело, не выполнял своих условий, уже получив то, что зависело от нее. Разве после этого она могла верить кому-то? Нет. Ее терпение не безгранично. Она с трудом переносит насмешки и вредительства мальчишек или Жанье, но издевательства незнакомцев, к коим относится и этот де Сольеро, терпеть не обязана. С чего он взял, что является кем-то особенным? Почему-то, что действует на других, не должно действовать на него?

Странный человек… Обычно люди не слушают правды, а если и слушают, то после выгоняют в шею, не желая больше находиться в обществе замарашки, обладающей чувством собственного достоинства, а юноша вдруг помрачнел и медленно отдал ей мандолину. Ни одного грубого слова. Ни одного упрека. Ни одного признака злобы. Почему он такой? Почему отличается ото всех? Почему взгляд его карих глаз так мягок? Он не знает жизни? Но как тогда он живет? Почему до сих пор на него не свалилось ничего страшного? Он уже учится в университете, а она лишь должна бы перейти в десятый класс. Так почему на нее уже упало все, что только может сбросить на слабые человеческие плечи матушка-Судьба, а ему все подается на блюдечке с голубой каемочкой? Чем она хуже него?

Всем, Лидия. Пригласила бы ты попрошайку, такую, как ты сама сейчас, к себе в дом, если бы ничего, что с тобой произошло, не было? Нет. А он пригласил. Он, не знающий жизни, живущий в своих мечтах, наивный паренек, не побоялся впустить ее в мастерскую отца, прекрасно зная, что если оттуда пропадет хоть что-то, достанется ему, а не ей. Остановилась бы ты, Лидия, если бы мальчишки напали на незнакомую уличную девчонку? Нет. А он остановился. Твоя шляпа помешала ему, но он все равно не произнес ни единой грубости рядом с тобой. Ты разучилась плакать, Лидия. Потому что улица не для плакс. Но разве слезы — не величайшее сокровище в мире? Кто может плакать, тот богат. Ему ничто не помешает: случилось что-то, выплакался и пошел дальше. А у кого глаза сухие, как пустыня, те вынуждены накапливать в себе все, что произошло. Они не в силах отпустить прошлое.

Она никогда не извинялась: это было не в ее привычках. Слишком много это было для девчонки, вынужденной вести такую жизнь, какую вела она. Унижали ее все, кому не лень, и не просили прощения. А склоняться перед обитателями Двора она не считала возможным, и поэтому слова «простите», «извините» и тому подобное ни разу не звучали из ее уст. А сейчас, когда Хосе попросил у нее прощения за свое поведение, она сломалась. Не согнулась, а сломалась: язык и губы сами собой произнесли довольно вычурную фразу. Юноша смерил ее удивленным взглядом, а она тут же забыла об этом: ей не нужна была информация о ее слабости. Для нее были важны только две вещи: первая — она получила свою мандолину назад в целости и сохранности, вторая — она пообещала Хосе не уходить, пока он сам не разрешит ей. Поэтому она помогла ему закрыть мастерскую и зашагала за ним к внушительному многоквартирному белому дому. Где-то она его уже видела…

Ей не хотелось портить явно хорошее мнение жителей здания об юноше, и она шла в некотором отдалении от него. Ее опасения оправдались: кумушки, вышедшие поболтать под вечер, отлично узнали ее; одна даже хлестнула мокрым полотенцем между лопаток. Зябко поводя лопатками и чувствуя, как капли воды текут по спине, просочившись сквозь ветхую ткань пальто, она подбежала к парадному, где ждал ее Хосе. Какое чудесное слово — ждал! До сих пор никто никогда ее не ждал, все всегда уходили без нее, и она приучилась никуда не опаздывать. Опоздание грозило очередной поркой.

Юноша молча отпер входную дверь, скупо звеня ключами, и Лидию почему-то охватил страх: кто он, этот взрослый с наивным взглядом ребенка? Почему он так доверчив? Почему глаза его так кротки? И главное: почему он не боится впустить в квартиру бродягу, которая прекрасно может стащить что-нибудь? Неужели он поверил ей? Прошло уже полтора года со времени ее добровольного ухода с места атаманши шайки Аранхуэса, и с тех самых пор никто не верил ей больше чем наполовину, хотя она никогда не врала. А он поверил. Помимо ее воли в ее забитой душонке шевельнулось что-то, похожее на симпатию.