Amapola

Юноша порылся в кармане и вытащил на свет Божий связку ключей: от квартиры, от почтового ящика и от сарайчика, который отец превратил в домашнюю мастерскую. Оставалось только надеяться, что мастер де Сольеро по каким-либо причинам отсутствует в мастерской. Звякнул заржавевший замок, скрипнули петли, и они вошли в темный сарай, полный различных изделий из дерева.

— Давай сюда свою мандолину, — потребовал Хосе, надевая фартук и вставая за станок. Девочка безропотно протянула ему инструмент, напряженно глядя на внушительный молоток, который юноша держал в руках. Тот проследил за направлением ее взгляда и рассмеялся, откладывая молоток в сторону:

— Не беспокойся, пожалуйста! Мне всего лишь надо заменить твоей мандолине гриф! Вот, смотри: я беру метр, измеряю длину… — Говоря, он искал глазами подходящий брусок дерева. — Потом переношу это расстояние на… Дай мне, пожалуйста, во-он тот обрубок… Спасибо. Переношу его на этот кусок дерева, делаю соответствующие отметки, и теперь нам остается только выточить гриф.

Он взялся за топор и в два счета отсек все лишнее, освобождая себе место для работы над заготовкой. Пауза рисковала затянуться.

— Как тебя зовут? — спросил он рассеянно, берясь за рубанок. Ответом он особенно не интересовался, думая, что она или солжет, или промолчит. Но она ответила:

— Лидия де ла Фуэнте.

— Хосе де Сольеро, — представился он в свою очередь, напряженно следя за стружкой, выползавшей из-под лезвия. — Хосе де Сольеро, студент медицинского колледжа, второй курс обучения. А ты?

— Лидия де ла Фуэнте, — размеренно начала она, — уличная певичка с пятилетним стажем, главный враг лжи, больше известна как Честный Беспризорник.

— Вот как? — Хосе приподнял бровь. Разговор, начавшийся от нечего делать, увлекал его все больше и больше. Девочка кивнула:

— Да. За всю свою бродяжническую жизнь я не произнесла ни одного лживого слова.

— А если то, что ты говоришь, компрометирует тебя или твоих друзей?

— Я игнорирую вопрос, — она равнодушно пожала плечами. — А что до друзей… У меня их нет. Со сверстниками скучно, малышей я не треплю, а ко взрослым приближаться нельзя.

— А где ты жила до своей «карьеры», — иронически спросил юноша, — что ты так относишься к взрослым? Ты не подумала, что когда-нибудь тоже вырастешь?

— Думала, — кивнула она. — И это неизбежно. В конце концов, это нормально. А жила я в чудном местечке. Аранхуэс. Знаете? Вообще-то там очень красиво. Но взрослым доверять нельзя. Одни приезжают на экскурсию, другие стремятся выслужиться перед первыми. И ни тем, ни другим палец в рот не клади, потому что… Потому что некоторые любят детей, но…

— Но странною любовью, — сказал по-русски Хосе. Она нахмурилась, не понимая, а потом махнула рукой. Почему-то ей стало все равно. Наверно, оттого, что желудок вдруг скрутило от голода. Она не ела уже третий день; только минувшим утром ей удалось стащить у булочника кусочек лепешки. Но этого было слишком мало для ребенка, стоящего почти целый день на улице и поющего для других. А если учесть животный страх, преследовавший ее с тех пор, как ее впервые ударил полицейский, то эта часть лепешки вообще превращалась в нечто мизерное.

— Что с тобой? — встревожено спросил Хосе, следя за ее похожими на пауков руками, медленно тянущимися к сведенному судорогой горлу. — Тебе дурно?

Лидия резко подняла голову; тусклые от голода глаза на мгновение зажглись мрачным огнем:

— Нет!

Юноша усмехнулся, продолжая строгать почти готовый гриф. Именно такого ответа он и ждал от нее, маленького, но очень гордого мака. Он знал ее всего два часа, но ее характер был настолько предсказуем, что он мог с легкостью сказать, что она сделает в следующее мгновение. Она терпеть не могла показывать свою слабость чужакам; она ни за что не признает, что нуждается в помощи, хотя явно не глупа. Просто это особенность детей улицы, они впадают в крайность: либо копят в себе все, никому не говорят о своих бедах, либо визжат из-за каждого пустяка.

Гриф, наконец, приобрел тот самый лоск, свойственный грифам всех инструментов.

— Сейчас я прикреплю его к твоей мандолине, — бормотал себе под нос Хосе, — и все вернется на круги своя. Только ты не убегай сразу после того, как я отдам тебе инструмент. Хорошо?

Лидия кивнула, стрельнув на него глазами. Голод притупился, и желудок теперь грызла тупая ноющая боль — желудочный сок начал свою разрушительную деятельность. Разумеется, она этого знать не могла — слишком поверхностны были ее знания в анатомии. Она с трудом могла определить местонахождение сердца — у нее не было с ним проблем, а вот желудок, все время напоминавший ей о своем существовании, она отлично знала.

— Верните мандолину и можете делать со мной все, что душе угодно, — с досадой сказала она, потирая шею. — Что угодно, только отдайте инструмент!