Hwyfar

— Сказал бы я, чем ты славишься, — пробубнил он, но заметив, что я все же услышал, тут же поспешил добавить: — У нас через месяц-другой вакантным может стать место преподавателя литературы.

— Решил сжить его со свету? — понимающе улыбнулся я.

— Ага, — автоматически ответил Факунд, но тут же спохватился и бросил на меня укоризненный взгляд. — То есть, нет, конечно! Как ты мог об этом подумать!

— Что он тебе сделал? — искренне поинтересовался я.

— Лучше не спрашивай, — он неожиданно помрачнел. — Соглашайся! Поверь, ты всех этим только осчастливишь. А уж студенты как будут рады!

На какое-то мгновение я задумался, а потом медленно покачал головой:

— А теперь подумай еще раз и представь, во что я их превращу. Не знаешь? Нет? А я догадываюсь.

— Поделись со мной своим пессимизмом, о мудрейший, — хмыкнув, издевательски протянул Факунд.

— Мазохисты, — припечатал я, произнеся это слово едва ли не по слогам. — Если не нервных параноиков, то я сделаю из твоих ненаглядных студентов чокнутых мазохистов, и я даже не берусь утверждать, что из этого хуже. Куда они пойдут с таким багажом? Не ты ли говорил когда-то, что меня до людей допускать нельзя категорически?

— Так это в каком веке было, — запротестовал он, — и после какой бутылки? Нашел, что вспомнить.

— Ты только представь меня преподавателем, — упрямо гнул свое я.

— У тебя даже опыт есть. Ты ведь когда-то читал лекции, разве я не прав?

— Но не у смертных же!

— Да брось, не думаю, что есть какая-то принципиальная разница, — Факунд почему-то не хотел так просто сдаваться; неужели и правда настолько скучно? — Не ты ли вечно возмущался, что люди тебе не нравятся, особенно последние лет двести? Вот и поспособствуй образованию хоть небольшого количества смертных, которые не будут тебе так противны.

— То есть, ты хочешь сказать, что делаешь это из альтруистических соображений? — уточняю я, не слишком-то в это веря.

— Зря ты, — спокойно ответил он. — Я разве когда-то делал что-то, причинившее тебе вред?

Я уже почти признал, что крыть мне нечем, как тут понял, что найдется у меня и козырь. Старый, помятый, но козырь.

— Я вдруг вспомнил один забавный случай, — нараспев произнес я, почти безуспешно пытаясь не улыбаться, — кажется, это была Венеция…

— Это было более двухсот лет назад! — пораженно выдохнул Факунд. — Тебе не стыдно до сих пор это вспоминать? Все сроки давности вышли!

— Ага, то есть тебе меня попрекать историей в Греции трехсотлетней давности можно, я правильно понял? — веселился я.

— Ты все-таки подумай над моим предложением, — мягко произнес он. — С тобой тут точно веселее будет.

— Не знаю, — с сомнением протянул я, — мне, думаю, в ближайшее время и Сильена хватит с головой, чтобы возиться еще и с какими-то смертными в больших количествах.

— Всегда было интересно, чем тебе так представители рода человеческого не угодили, что ты их так не любишь?

— С чего ты взял, что я их не люблю? Мне все равно.

— Ну да, действительно, — фыркнул Факунд. — И ты поэтому носишься с Сильеном как курица-наседка, а стоит кому-то упомянуть какого-то смертного, так ты сразу превращаешься в готовую в любой момент броситься кобру.

Видя, что отвечать я упрямо не хочу, он тяжело вздохнул и, поднявшись на ноги, медленно отошел к окну, таким образом незамысловато ставя точку в разговоре. Вот за что я его всегда ценил, так это в том числе и за то, что он не лезет в душу, а если уж и случается, то знает, когда стоит остановиться.

— Думаю, на сегодня хватит приключений. К тому же, тебе явно не терпится уединиться со своей книгой, — ехидно протянул Факунд, разворачиваясь ко мне в пол-оборота.

— Верну как только, так и сразу, — заверил его я, почти любовно поглаживая корешок.

— Иди уже, — проворчал он. — И держи меня в курсе.

— Посмотрим на твое поведение, — задорно подмигнул я и перенесся домой.

В конце концов, мне и правда было чем заняться, и чем раньше я прочту, тем скорее буду знать, что делать дальше.

Факунд (от лат. facundus) — красноречивый.

Утро и так редко когда было ко мне благосклонно, но сегодня оно было как никогда далеко от доброго — все-таки мне уже давно не шестнадцать, чтобы организм мог с легкостью переносить последствия шумных вечеринок. Не то, что раньше. Если это и есть старость, то лучше застрелиться. Хотя какая в моем возрасте старость? Титаническим усилием воли мне удалось разлепить глаза, но я почти сразу понял, насколько преждевременной была эта идея. Вот кто просил меня вчера пить текилу на скорость? Я же ее терпеть не могу, но не-е-ет же, меня взяли на слабо, а я и поддался. Вспомнить бы еще почему… Кажется, там были сияющие восторгом синие глаза, тепло прижимающегося ко мне сзади тела, веселый смех и какие-то милые глупости шепотом на ухо.