Hwyfar

И это был еще самый невинный, самый безболезненный для него вариант. Я знал, что это лишь плод моего воображения, что этого никогда не было, но даже так все равно становилось дурно от самого же себя.

Он все еще удерживал меня — живой, теплый, дышащий и, скорее всего, ни о чем даже не подозревавший. Нужно было что-то сказать, как-то объяснить мое странное поведение, уверить, что ему больше ничего не грозит… И я понял, что не мог. Мы до сих пор стояли на перепутье миров, а вероятность встретить кого-то из родных или близких, кого я так же потерял, как и когда-то Дугалла, достаточно высока, чтобы беспокоиться о рецидиве. А что если все повторится по тому же сценарию? Что если я не смогу вовремя остановиться?

Все мои представления об этом мире пошатнулись и требовали срочной переоценки. Мне нужно было успокоиться и во всем разобраться, а сделать это не так просто, если параллельно заботиться о тысяче других вещей. Я был настолько выбит из колеи и так хотел убраться отсюда куда подальше, что и сам не заметил, как несколько шагов спустя я оказался не в соседнем проулке, а в своей квартире.

Я бездумно перебирал скопившиеся за все это время записи, свои переводы и наработки, остатки ингридиентов и неиспользованных разнообразнейших жидкостей в разнокалиберных колбах и склянках. Чего я добивался, затевая все это? И добился ли? Я уже ни в чем не был уверен. Что мне следовало сделать со всем этим? Уничтожить, чтобы больше никто — со мной в том числе — не смог больше никогда добраться до этого знания? Но сама мысль представлялась кощунственной. Запереть в надежном месте, спрятать, пока не придет время вновь повторить опыт, но уже когда я буду к этому готов? Я почти забыл, что это такое — сомневаться в том, что делаешь, задаваться вопросом, не совершаю ли ошибку. Последний раз подобными вопросами я задавался, когда случайно стер всю память Гизальмуот.

Гизальмуот… Какая-то ускользающая мысль заставила меня остановиться, замереть в попытке потянуть за тонкую ниточку тусклое воспоминание. Даже оставшись с чистым листом на месте всех знаний о себе и своем месте в этом мире, потерявшая на какое-то время все ориентиры и все свои старые привычки и убеждения, кое-что Гизальмуот сохранила — любовь к музыке.

До моей роковой для нее ошибки она могла сыграть на стольких музыкальных инструментах, что дух захватывало. Я, бывало, очень любил ее слушать, но сам научиться не пытался, предпочитая так слушателем и оставаться. Пока меня в один прекрасный момент не поставили перед фактом: я буду ей помогать в освоении нового интрумента, независимо от моего желания или моего на этот счет мнения. Все-таки, наверное, я ее чуточку тогда любил, раз уж моя способность сказать твердое «нет» настолько сбоила. О том, как проходило наше обучение, можно рассказать отдельную историю, но я до сих пор предпочитал отмалчиваться и лишний раз не вспоминать о тех временах, но сейчас почему-то все это вспомнилось особенно ярко.

Поддавшись неясному порыву, я плавно пересек комнату и остановился возле крайней левой стены; снял висевшее там зеркало и, немного поколебавшись, открыл тайник, где лежало едва ли не самое наглядное подтверждение моей непонятно откуда взявшейся сентиментальности. Пальцы невесомо огладили края футляра, словно в нерешительности — доставать или нет, открывать или нет. Я не любил играть, не любил вспоминать — все еще слишком больно, как бы я ни пытался доказать всем обратное, — но почему-то здесь и сейчас это казалось чем-то правильным, чем-то нужным.

Я не помнил, что играл: сперва неуверенно, настраивая инструмент и заново вспоминая, а затем все смелее, увереннее, даря, наконец, возможность отпустить все то, что бередило душу, постепенно успокаиваясь, позволяя музыке потоком подхватить себя, смывая все то, что не давало мне покоя. Потеряв всякое чувство времени, я практически полностью отрешился от реальности, и неожиданное появление Джереми застало меня врасплох. Вспомнив, как бросил его посреди улицы одного, совершенно не подумав об опрометчивости такого поступка — ведь не я один мог представлять для него опасность, — меня кольнуло виной и сожалением, но Джереми был жив и на первый взгляд невредим, поэтому я безо всякого зазрения совести позволил себе облегченно выдохнуть, отпуская и эти эмоции тоже.

Признаться, я совершенно не рассчитывал, что он придет, не сегодня. Может, через недельку, ну или хотя бы дня через три, но не сейчас. Я не любил показываться кому-то, когда ситуация настолько выходила из-под моего контроля, не любил и когда кто-то слушал или хотя бы просто слышал то, как я играю, — это было слишком личным, слишком моим, — но рядом с ним я не чувствовал и доли раздражения. Мне было почти… спокойно. Правильно. Тепло. С ним оказалось непозволительно легко забыться.

Наверное, не стоило позволять себе тот поцелуй — мы все же были изрядно не в себе. В нем не было никакой необходимости, никакого расчета.