Hwyfar

Я думал, что в своей квартире я окажусь в безопасности, но стоило мне закрыть входную дверь на замок, как вместо этого почувствовал себя беспомощным, уязвимым и беззащитным; словно ловушка захлопнулась, и все пути к отступлению остались позади сожженными мостами, соединявшими меня с реальностью. И стены давили, сжимались, словно задались целью похоронить меня заживо, раздавить, а потом с радостью наградить клаустрофобией.

Я пытался отгородиться от этого мерзкого чувства самыми убедительными фальшивыми улыбками, на какие только был способен, старался проводить больше времени в компании друзей и коллег, но долго находиться посреди толпы тоже не мог. Одиночество квартиры угнетало, а единственный друг, к которому можно было бы на время переехать, и он не стал бы задавать лишних вопросов, был слишком занят обустройством своего счастья. И мне неожиданно хватило совести не пытаться отравлять собой его праздник жизни.

Я боялся спать. Боялся подстерегавших во снах кошмаров. Боялся, что на этот раз некому будет меня вернуть обратно. Глупо, ведь ничего страшного не случилось — подумаешь, приснилось парочку жутковатых снов, до дрожи напоминавших жизнь, какой она могла быть, если бы в череде принятых решений кто-то свернул не на том перекрестке. Я убеждал себя, что все это не заслуживает внимания, я не настолько слаб, чтобы позволить этому как-то на меня влиять, но все было тщетно — мне давно не было настолько жутко. Я просто отказывался засыпать.

Первая ночь далась легко — полуночничать мне не в новинку; вторая уже нашептывала колыбельную, а на третьи сутки организм запросил пощады. Кофе не помогал, строчки текстов, которые я должен был вычитать, путались, кружились в причудливом танце с почти материализовавшимися мыслями. Мне не нравился этот танец, но и не танцевать я уже не мог — слишком поздно поворачивать назад, и ничего не оставалось, как, спотыкаясь на каждом шагу, позволять настойчиво утягивать себя вперед.

Новость о том, что Арранз не человек, не такая уже и новость, я бы скорее удивился обратному. Он был хуже любого демона, из тех, что за сладкими речами прятали яд, чьи улыбки были острее лезвия. Но даже они приличия ради маскировали свою сущность. Арранз же почти не утруждался, и порой я подозревал, что мы с Сильеном видели две совершенно разные личности — его послушать, так братец у него едва ли не ангел. Вот только шутить можно было сколько угодно, но если всерьез рассматривать теорию о его нечеловеческой природе, тогда стоило ставить вопрос о том, что и Сильен человеком не был, а это уже абсурд.

Распушивать перья перед Арранзом, делая вид, что верил каждому его слову, — это одно, это уже почти классика — не показывать ни слабостей, ни сомнений; допускать же мысль о правдивости его рассказа — это уже совсем другое. Верх глупости, я бы даже сказал. Никогда, даже в страшном сне я не стал бы ему доверять — существовало множество куда менее мучительных способов самоубийства. Но слова Сарфф и Арранза заевшей пластинкой раз за разом сами собой всплывали в памяти, буквально заставляя над этим задумываться, снова и снова, пока не начинали рождаться сомнения. Я бы счастлив был списать все на неудавшуюся шутку, если бы не Арранз: уверен, если тот когда-то надумает надо мной подшутить — хотя даже сама мысль кажется дикостью, это не предусмотрено в нашем противостоянии-танце, — он сделает это куда изощреннее и, пожалуй, изящнее.

В самом деле, кто в своем уме поверит в эту чушь? Нет, серьезно! Трюк с исчезновением еще ничего не доказывал — Копперфильд и не такое проделывал, так что с того? Но если на секунду в это поверить, как же идеально эта теория все могла объяснить. Все неувязки и все недосказанности. Все неясные жесты и странности. И то, как Сильен путался в том, что, будучи человеком, перепутать ну никак нельзя — попросту физически не выйдет. И его оговорки, когда у меня создавалось глупое впечатление, что он дистанцировал себя от людей, не причисляя себя к ним. Идеально. Но именно эта идеальность и возвращала все на новый виток сомнений.

Иногда мне в голову приходило, что не такая это, может, и чушь, а я просто все усложнял, по своему обыкновению разыскивая второе дно там, где его и быть не могло. И самому становилось смешно настолько, что я даже как-то засомневался, а не схожу ли с ума на почве перманентного недосыпа и вязких мыслей? Поразмыслив, я все же пришел к утешительному выводу: если Сильена я еще мог бы себе придумать, то до подлянки в виде Арранза я бы в жизни не додумался — это было бы слишком даже для меня. А значит, все с моим рассудком было пока нормально.

Я настолько измучил свой организм, что, проиграв свою персональную битву со сном, попросту отключился, проваливаясь в безграничную темноту без сновидений. Очнувшись, я понял, что проспал все на свете. Ехать никуда не хотелось, и я наглым образом позвонил Джо, который спустя несколько минут милостиво сообщил мне, что я могу и не являться — я неудачно сходил не то в кафе, не то в ресторан.