Фандом: Отблески Этерны. От своей судьбы нельзя скрыться.
Добавить в моё избранное
5 мин, 9 сек 3460
Целый день кажется, что море где-то рядом, за соседним углом. Побежишь, спасаясь от соседа, сжимая между ладоней утащенную из его сада кислую вишню, и влетишь с маху не в лужу, а в бурные волны прибоя. Лестница, что ведёт из комнат в мастерскую отца, где пахнет маслом и железом, качается, как в сильный шторм. А если залезть на крышу, можно вообразить, будто сидишь на самой высокой мачте и всматриваешься вдаль: не показались ли там паруса вражеских кораблей? Не близится ли буря?
Это уже давно перестало быть детской игрой. Давно уже смотровая площадка на любимом дереве занята другими детьми, теми, кому игры в моряков больше подходят по возрасту. А пятнадцать лет — время, когда уже всё ясно и решено. Только почему-то каждый решил по-своему.
— Тебе не нравится то, чем я занимаюсь, — говорит однажды отец, спокойно, как будто сообщает о том, что сосед снова приходил жаловаться. — Олаф, тебе пора бы уже прекратить мечтать и приняться за дело.
В ответ — уже в который раз — лишь упрямое молчание.
Ранним утром, когда ещё все спят, а небо на востоке только начинает светлеть, так легко поверить, что весь мир перед тобой как на ладони. Как будто смотришь с самой высокой мачты, выше которой нет на свете. И открыты все дороги, только соберись с силами, только ступи за порог отчего дома — и никогда не оглядывайся назад.
Шумит листва дерева на заднем дворе. Наверное, так же шумит и море. Олафу стоит закрыть глаза — и он видит его снова, как видел когда-то много лет назад. Перекатывающиеся валы волн, шипящая пена, камни, безжалостно ранящие босые ноги. Солёная вода, которая причиняет ещё больше боли. Не со зла. Просто это море, оно не может не ранить. Оно не может не отнять всё, что есть. Мальчишка, на целый день убежавший от отца в далёкой поездке, вернулся другим, только сам понял это слишком поздно.
А сейчас над морем медленно садится большая жёлтая луна. Вон виднеется её краешек над крышами домов, что стоят неприступными рифами. Они не отпустят, а ты не вырвешься, если только очень захочешь.
Изорванными парусами полощется на ветру бельё, которое развесила сушиться соседка, мелькает белое в темноте двора.
Новый день и новая мука. В далёких криках играющей ребятни слышатся пронзительные крики чаек. В шуме выплеснутой из ведра воды на краткое мгновение проступает шум прибоя.
И к сердцу солёной волной подкатывает тоска.
Морю не нравится полутьма и нищета лавки оружейника, бедная комната его сыновей под крышей дома. Не нравится лай собак и то, как судачат женщины, стоя на улице. Не нравится и заказчик, с презрительной миной переступающий порог. Этот человек словно покрыт слизью, которая образуется в застоявшейся воде, женщины говорят слишком много ничего не значащих слов, а собаки брешут почём зря, пугая нежную вечернюю тишину. Море не знает, что такое бедность, но ещё сильнее, чем Олаф, не любит полутьму. Полумрак — это не зеленоватая чернота пугающих глубин и не сияющие искры на гребнях волн. Ни то, ни сё. И это не просто плохо, это ужасно.
Скоро тоска становится сильнее, а полумрак приобретает странную нехорошую серость. Отец ничего не замечает, продолжает работать у окна, а Олафу кажется, что его согнутая неподвижная фигура покрыта плесенью.
После дождя Олаф обходит стороной каждую лужу. Не потому, что сапоги могут размокнуть, а потому, что прикосновение холодной воды к ногам может вызвать ненужные воспоминания, может заставить пожелать несбыточного.
Среди полумрака так хорошо мечтается о свете, пронизывающем ветре и брызгах в лицо. Как будто уже когда-то стоял на палубе летящего по волнам корабля.
У Олафа не сны, а бесконечная дорога к самому себе. Когда он просыпается, перед его глазами ещё стоят хрустальные льды и серо-голубое небо, словно покрытое кружевом инея, которое разрезает усталая птица.
— Ты стал рассеян, — замечает отец. Как не быть рассеянным, когда так и теряешься от того, что видишь вещи, которые раньше не замечал? — Ты что-то задумал? — добавляет он.
— Нет, — роняет Олаф, и слово камнем падает в морскую пучину, которая глотает его без следа. Словно и не было.
Долгий путь начинается с одного шага. Или с одного слова.
Уже ничего не страшно. Думая, что сходит с ума, ночами Олаф долго лежит, прислушиваясь к тишине, и наконец в ней едва слышно возникает шум, больше похожий на невнятный шёпот. Такой же шум, только громче, бывает внутри больших раковин, если их приложить к уху.
Олаф неделю пытается раздобыть у кого-нибудь раковину, чтобы слушать этот шум тогда, когда захочется.
Раковины нет, зато далёкое море, как будто сжалившись над тем, кто так долго звал, становится чуть ближе. За обедом Олаф слизывает соль с кончика ножа, чтобы понять, какова на вкус морская вода, и получает от отца выговор. Соль дорога, её нельзя есть просто так. Отец не знает, что эта щепоть для сына во сто крат дороже заплаченных за неё денег.
Это уже давно перестало быть детской игрой. Давно уже смотровая площадка на любимом дереве занята другими детьми, теми, кому игры в моряков больше подходят по возрасту. А пятнадцать лет — время, когда уже всё ясно и решено. Только почему-то каждый решил по-своему.
— Тебе не нравится то, чем я занимаюсь, — говорит однажды отец, спокойно, как будто сообщает о том, что сосед снова приходил жаловаться. — Олаф, тебе пора бы уже прекратить мечтать и приняться за дело.
В ответ — уже в который раз — лишь упрямое молчание.
Ранним утром, когда ещё все спят, а небо на востоке только начинает светлеть, так легко поверить, что весь мир перед тобой как на ладони. Как будто смотришь с самой высокой мачты, выше которой нет на свете. И открыты все дороги, только соберись с силами, только ступи за порог отчего дома — и никогда не оглядывайся назад.
Шумит листва дерева на заднем дворе. Наверное, так же шумит и море. Олафу стоит закрыть глаза — и он видит его снова, как видел когда-то много лет назад. Перекатывающиеся валы волн, шипящая пена, камни, безжалостно ранящие босые ноги. Солёная вода, которая причиняет ещё больше боли. Не со зла. Просто это море, оно не может не ранить. Оно не может не отнять всё, что есть. Мальчишка, на целый день убежавший от отца в далёкой поездке, вернулся другим, только сам понял это слишком поздно.
А сейчас над морем медленно садится большая жёлтая луна. Вон виднеется её краешек над крышами домов, что стоят неприступными рифами. Они не отпустят, а ты не вырвешься, если только очень захочешь.
Изорванными парусами полощется на ветру бельё, которое развесила сушиться соседка, мелькает белое в темноте двора.
Новый день и новая мука. В далёких криках играющей ребятни слышатся пронзительные крики чаек. В шуме выплеснутой из ведра воды на краткое мгновение проступает шум прибоя.
И к сердцу солёной волной подкатывает тоска.
Морю не нравится полутьма и нищета лавки оружейника, бедная комната его сыновей под крышей дома. Не нравится лай собак и то, как судачат женщины, стоя на улице. Не нравится и заказчик, с презрительной миной переступающий порог. Этот человек словно покрыт слизью, которая образуется в застоявшейся воде, женщины говорят слишком много ничего не значащих слов, а собаки брешут почём зря, пугая нежную вечернюю тишину. Море не знает, что такое бедность, но ещё сильнее, чем Олаф, не любит полутьму. Полумрак — это не зеленоватая чернота пугающих глубин и не сияющие искры на гребнях волн. Ни то, ни сё. И это не просто плохо, это ужасно.
Скоро тоска становится сильнее, а полумрак приобретает странную нехорошую серость. Отец ничего не замечает, продолжает работать у окна, а Олафу кажется, что его согнутая неподвижная фигура покрыта плесенью.
После дождя Олаф обходит стороной каждую лужу. Не потому, что сапоги могут размокнуть, а потому, что прикосновение холодной воды к ногам может вызвать ненужные воспоминания, может заставить пожелать несбыточного.
Среди полумрака так хорошо мечтается о свете, пронизывающем ветре и брызгах в лицо. Как будто уже когда-то стоял на палубе летящего по волнам корабля.
У Олафа не сны, а бесконечная дорога к самому себе. Когда он просыпается, перед его глазами ещё стоят хрустальные льды и серо-голубое небо, словно покрытое кружевом инея, которое разрезает усталая птица.
— Ты стал рассеян, — замечает отец. Как не быть рассеянным, когда так и теряешься от того, что видишь вещи, которые раньше не замечал? — Ты что-то задумал? — добавляет он.
— Нет, — роняет Олаф, и слово камнем падает в морскую пучину, которая глотает его без следа. Словно и не было.
Долгий путь начинается с одного шага. Или с одного слова.
Уже ничего не страшно. Думая, что сходит с ума, ночами Олаф долго лежит, прислушиваясь к тишине, и наконец в ней едва слышно возникает шум, больше похожий на невнятный шёпот. Такой же шум, только громче, бывает внутри больших раковин, если их приложить к уху.
Олаф неделю пытается раздобыть у кого-нибудь раковину, чтобы слушать этот шум тогда, когда захочется.
Раковины нет, зато далёкое море, как будто сжалившись над тем, кто так долго звал, становится чуть ближе. За обедом Олаф слизывает соль с кончика ножа, чтобы понять, какова на вкус морская вода, и получает от отца выговор. Соль дорога, её нельзя есть просто так. Отец не знает, что эта щепоть для сына во сто крат дороже заплаченных за неё денег.
Страница 1 из 2
