Фандом: Гарри Поттер. Не было бы счастья, да несчастья помогли… … где-то я уже это видела … Шестая часть цикла «Спасите наши души».
Добавить в моё избранное
40 мин, 49 сек 8791
История повторяется дважды:
первый раз в виде трагедии,
второй раз — в виде фарса.
Ф. Гегель
Нож дрогнул и соскользнул, едва не оттяпав палец.
— Бля!
Ой, хорошо, родителей дома нет… Блин, блин, блин блинский! Что ж Гарри так ножи точит, что только взглянешь на них — и уже порежешься!
Попрыгала по кухне, свернула стул, пнула стол, кое-как наложила Заживляющее. Произнеся ритуальную фразу: «Хелена Гермиона Снейп, ты безрукое чучело!», предприняла героическую попытку номер два. Учитывая своенравность ножей, маргарин буду не резать, а ломать руками.
Отличный пирог выйдет, политый моей собственной кровью.
Безруким чучелом меня однажды в сердцах мама назвала, когда я со всей тринадцатилетней решительностью взялась варить Оборотное зелье (до сих пор не понимаю, на кой оно мне понадобилось!) и аккуратно заменила дефицитную шкурку бумсланга шкуркой калифорнийского ежика. Папа тогда тоже не оценил мой креатив. Правда, выразился менее деликатно: «Жопа с ручкой!» Это у него высшая степень негодования. Хотя он вообще-то в выражениях не стесняется, но только когда объект выражения переходит все границы папиного терпения. Границы, надо сказать, у него весьма хрупкие.
Так, теперь этот маргарин надо топить. В рецепте написано. И в чем его топить? И чем?
Бухнула маргарин в сковородку с водой — авось как-нибудь он утопнет. И огонь сделала побольше, чтобы поскорее, чтоб наверняка.
Мука теперь. Мука, мука… Етить, и где у этого Гарри мука тут?
Торопливо шаря по шкафам, услышала за спиной громкие возмущения маргарина. Ну да, мне бы тоже не понравилось, если бы меня топили. Мука…
Сзади хлюпнуло, чмавкнуло, щелкнуло… и взорвалось. Я рефлекторно упала на пол и съежилась в углу в обнимку с Сектумсемпрой, заслоняясь ею от шпарящих на всю кухню брызг. Сектумсемпра, скотина драная, размахалась своими семпрами и чуть не отсемприла мне полшевелюры. Я, конечно, недовольна своими волосами, но бороться с ними путем бритья наголо — это, простите, слишком!
С воплем отшвырнула Сектумсемпру, схватилась за голову. Буквально. Фффухх, вроде не все откромсала… Облегчение длилось всего секунду, а то и меньше, поскольку выяснилось, что Сектумсемпра угодила не куда-нибудь, а прямиком в сковородку к маргарину. Какое там волосы! Гарри мне всю голову оторвет!
Ох, нелегкая это работа — из маргарина тащить Сектумсемпру.
Закрывшись полотенцем и вооружившись деревянной лопаточкой для плова, я битых полчаса скакала вокруг сковородки, сковородка скакала по плите, Сектумсемпра скакала по сковородке, маргарин скакал по всей кухне, и в определенном смысле царила полная гармония. Гармонию эту я нарушила, чудом ухватившись за ручку сковородки и прицельным броском — эх, надо было не в ловцы идти, а бладжер метать! — запулила эту дрянь в раковину. Сектумсемпра выскочила, впечаталась в потолок и там повисла, скорбно покачивая семпрами. Надо снять, а то свалится на голову — последнее отхерачит.
Подвинула стол, влезла, не дотянулась. Обалдеть. При моем-то росте… При моем бы росте еще бы немножко филе в нужных девушке местах. А то я не на девушку похожа, а на черенок от «Нимбуса»: длинная, тощая и со всех сторон одинаковая. Папу я еще не переросла, а вот Гарри ниже меня на полголовы. И горааааздо рельефнее…
Дети состоят из недостатков своих родителей, чистая правда. Мама говорит, я пошла в папу — ростом и фигурой. Папа ворчит, что я вся в маму — лохматая и любопытная. Гарри называет меня принцессой. Ну и иногда жопой с ручкой.
Поставила стул на стол. Влезла. Дотянулась. И уже почти отлепила эту дурацкую живность от потолка, когда живность, мать ее тудыть, как ни заебенила мне лезвием по фейсу! Кто визжал громче — я в полете со стула на пол или Сектумсемпра в полете с потолка обратно в раковину, сказать было сложно. Рухнула я, рухнули стул, стол, шкафчик над раковиной, и треснули дверцы буфета — вот все-таки моя голова крепче дерева.
Ощупала голову, вроде не разбила. Сотрясения не будет, для сотрясения мозг нужен. Папа искренне уверен, что у меня его нет. Я верю папе на слово. Папа реально крут. Мама тоже крута, но мама еще и красивая. Нет, правда. Она такая маленькая, тонкая, изящная, и все у нее нужного размера, а еще глаза в пол-лица, карие и теплые-теплые. Гарри говорит, что папа за мамины глаза душу дьяволу готов продать. Ему я тоже верю.
Со стороны может показаться, что родители мои рядом только существуют. Наверное, тем бесчисленным папарацци, которые периодически осаждают наш дом, так и кажется. Из-за этих писучих пираний — их Гарри так называет — первым заклинанием, которое я выучила, были Дезиллюминационные чары. Но ведь никто не видел, как папа на руках уносит в спальню маму, уснувшую над книгами. И никто не знает, что папа категорически запретил ей рожать снова — не потому, что не хотел второго ребенка, а потому что я своим рождением едва не вогнала маму в гроб.
первый раз в виде трагедии,
второй раз — в виде фарса.
Ф. Гегель
Нож дрогнул и соскользнул, едва не оттяпав палец.
— Бля!
Ой, хорошо, родителей дома нет… Блин, блин, блин блинский! Что ж Гарри так ножи точит, что только взглянешь на них — и уже порежешься!
Попрыгала по кухне, свернула стул, пнула стол, кое-как наложила Заживляющее. Произнеся ритуальную фразу: «Хелена Гермиона Снейп, ты безрукое чучело!», предприняла героическую попытку номер два. Учитывая своенравность ножей, маргарин буду не резать, а ломать руками.
Отличный пирог выйдет, политый моей собственной кровью.
Безруким чучелом меня однажды в сердцах мама назвала, когда я со всей тринадцатилетней решительностью взялась варить Оборотное зелье (до сих пор не понимаю, на кой оно мне понадобилось!) и аккуратно заменила дефицитную шкурку бумсланга шкуркой калифорнийского ежика. Папа тогда тоже не оценил мой креатив. Правда, выразился менее деликатно: «Жопа с ручкой!» Это у него высшая степень негодования. Хотя он вообще-то в выражениях не стесняется, но только когда объект выражения переходит все границы папиного терпения. Границы, надо сказать, у него весьма хрупкие.
Так, теперь этот маргарин надо топить. В рецепте написано. И в чем его топить? И чем?
Бухнула маргарин в сковородку с водой — авось как-нибудь он утопнет. И огонь сделала побольше, чтобы поскорее, чтоб наверняка.
Мука теперь. Мука, мука… Етить, и где у этого Гарри мука тут?
Торопливо шаря по шкафам, услышала за спиной громкие возмущения маргарина. Ну да, мне бы тоже не понравилось, если бы меня топили. Мука…
Сзади хлюпнуло, чмавкнуло, щелкнуло… и взорвалось. Я рефлекторно упала на пол и съежилась в углу в обнимку с Сектумсемпрой, заслоняясь ею от шпарящих на всю кухню брызг. Сектумсемпра, скотина драная, размахалась своими семпрами и чуть не отсемприла мне полшевелюры. Я, конечно, недовольна своими волосами, но бороться с ними путем бритья наголо — это, простите, слишком!
С воплем отшвырнула Сектумсемпру, схватилась за голову. Буквально. Фффухх, вроде не все откромсала… Облегчение длилось всего секунду, а то и меньше, поскольку выяснилось, что Сектумсемпра угодила не куда-нибудь, а прямиком в сковородку к маргарину. Какое там волосы! Гарри мне всю голову оторвет!
Ох, нелегкая это работа — из маргарина тащить Сектумсемпру.
Закрывшись полотенцем и вооружившись деревянной лопаточкой для плова, я битых полчаса скакала вокруг сковородки, сковородка скакала по плите, Сектумсемпра скакала по сковородке, маргарин скакал по всей кухне, и в определенном смысле царила полная гармония. Гармонию эту я нарушила, чудом ухватившись за ручку сковородки и прицельным броском — эх, надо было не в ловцы идти, а бладжер метать! — запулила эту дрянь в раковину. Сектумсемпра выскочила, впечаталась в потолок и там повисла, скорбно покачивая семпрами. Надо снять, а то свалится на голову — последнее отхерачит.
Подвинула стол, влезла, не дотянулась. Обалдеть. При моем-то росте… При моем бы росте еще бы немножко филе в нужных девушке местах. А то я не на девушку похожа, а на черенок от «Нимбуса»: длинная, тощая и со всех сторон одинаковая. Папу я еще не переросла, а вот Гарри ниже меня на полголовы. И горааааздо рельефнее…
Дети состоят из недостатков своих родителей, чистая правда. Мама говорит, я пошла в папу — ростом и фигурой. Папа ворчит, что я вся в маму — лохматая и любопытная. Гарри называет меня принцессой. Ну и иногда жопой с ручкой.
Поставила стул на стол. Влезла. Дотянулась. И уже почти отлепила эту дурацкую живность от потолка, когда живность, мать ее тудыть, как ни заебенила мне лезвием по фейсу! Кто визжал громче — я в полете со стула на пол или Сектумсемпра в полете с потолка обратно в раковину, сказать было сложно. Рухнула я, рухнули стул, стол, шкафчик над раковиной, и треснули дверцы буфета — вот все-таки моя голова крепче дерева.
Ощупала голову, вроде не разбила. Сотрясения не будет, для сотрясения мозг нужен. Папа искренне уверен, что у меня его нет. Я верю папе на слово. Папа реально крут. Мама тоже крута, но мама еще и красивая. Нет, правда. Она такая маленькая, тонкая, изящная, и все у нее нужного размера, а еще глаза в пол-лица, карие и теплые-теплые. Гарри говорит, что папа за мамины глаза душу дьяволу готов продать. Ему я тоже верю.
Со стороны может показаться, что родители мои рядом только существуют. Наверное, тем бесчисленным папарацци, которые периодически осаждают наш дом, так и кажется. Из-за этих писучих пираний — их Гарри так называет — первым заклинанием, которое я выучила, были Дезиллюминационные чары. Но ведь никто не видел, как папа на руках уносит в спальню маму, уснувшую над книгами. И никто не знает, что папа категорически запретил ей рожать снова — не потому, что не хотел второго ребенка, а потому что я своим рождением едва не вогнала маму в гроб.
Страница 1 из 12
