Кошачьи поэмы и кишечные процедуры

— Я горжусь тобой, ребенок. Я горжусь тем, что ты моя. Ты — лучшее, что со мной могло случиться, и большее, о чем я смел бы мечтать. Не думай, что мне доставляет удовольствие строить из себя хладнокровную рептилию. Я хочу гордиться тобой при всех, на весь мир. Чтобы все знали, что ты великолепна, и ты — моя. Но если выбирать между сдерживанием собственных эмоций и скандалом, который непременно последует за их афишированием, я предпочту первое.

— Допредпочитался, — вздыхает мама. — Чуть не развелись…

Ох ни хуя ж ты себе! А я почему не знала?!

— Не развелись ведь. И ты опять услышала только последнюю фразу.

Я тоже только ее услышала…

Гарри блаженно улыбается. Чему он так радуется, интересно мне знать!

— Ты ж вроде не слепая. Почему, ты думаешь, мы сегодня так рано и легко сбежали?

— Ну и почему?

Нет, с мамой явно что-то не то: ей в любви признаются, а она сидит сердитая.

— Да потому что мы им больше не интересны! Они двадцать лет ждали от нас скандала, не дождались и выдохлись. Сегодня они обратили бы на нас внимание, только если бы мы вдруг начали трахаться посреди банкетного зала. Все, ребенок. Теперь нам можно все.

— Не прошло и двадцати лет… И я не ребенок.

— Докажи.

Вроде бы мама аж подпрыгнула:

— Чего?

— Сюда иди.

Что папа такого сделал, что мама оказалась у него на коленях не боком, а верхом, я не заметила, потому что отвлеклась на Гарри: он так сильно меня стиснул, что ребра захрустели.

— И не ври, что ничего не хочешь.

Пихнула Гарри локтем — не поняла, куда попала, но он поморщился. Вот так, это я еще жалеючи!

— Ты мокрая по колено.

Гарри оскалился, слегка передвинулся — и вдруг сцапал меня за запястья так крепко и больно, что я едва не взвыла.

— А-а-а-о-ох…

Что это?! Это точно не я!

Это мама.

Она сидит на папиных коленях, чуть откинувшись назад. Беспорядочный ворох юбок пикантно шуршит с каждым ее движением: она плавно покачивается вперед-назад, закинув руки за голову, слегка выгибается, на алом атласе ее корсета мерцают тусклые блики далеких заоконных фонарей, отчего мама кажется совсем тонкой, почти призрачной… волшебной. Она едва слышно вздыхает, томно и таинственно, и вся гостиная словно наполняется загадочным туманцем запретного, откуда-то почти ощутимо тянет теплом и сладостью, и воздух почему-то становится тягучим и медово-вязким — не надышаться.

Неужели это на самом деле происходит так? Неужели книжки не врут?!

Мужские руки медленно скользят вверх по алому атласу. Папа полулежит, откинувшись на спинку дивана, что-то неслышно шепчет, и я могу прочитать по его губам только мамино имя… А она прижимается щекой к его ладони, кончиком языка облизывает подушечки пальцев, и они, влажные, касаются ее шеи, ключицы, исследуют глубину декольте…

— Не молчи…

Мама с улыбкой качает головой.

— Ты так давно не кричала для меня…

Мама делает вид, что не слышала.

А я делаю вид, что не прижимаюсь оголенной грудью к груди Гарри, и что его губы возле моего уха меня нисколько, ну вот нисколечки не волнуют, да и вообще меня тут нет.

И ведь меня на самом деле нет. Для моих родителей сейчас нет никого, кроме друг друга. И быть может, книжки не врут.

— Ну, ты сама виновата!

И прежде, чем мама успевает что-то сказать или сделать, папа обхватывает ее вокруг талии и дергает к себе, она с удивленным вскриком падает ему на грудь:

— Северус!

— Уже лучше…

— Пусти!

— Нет.

— А-ах!

От резкого толчка мама хватается за спинку дивана.

— Давай!

Новый толчок, и новый вопль звенит в люстрах.

— Давай еще!

Папа почти рычит, а мама заходится новым криком:

— Бо-о-оже-е!

— Вот так! Еще!

— Да! Да!

Нет. Я не могу этого видеть. Я не могу этого слышать. Теперь мне понятно, почему люди занимаются любовью за закрытыми дверями. Вовсе не потому, что неприлично демонстрировать сиськи-письки. Важно не то, что происходит между бедрами, важно, что происходит между людьми. А то, что происходит между людьми… хрупко и тонко: мазнешь грязным взглядом — все равно что бабочку схватишь за крылья. Ни у кого нет права калечить бабочек. Поэтому я закрываю глаза.

Я закрываю глаза и для верности утыкаюсь лицом в плечо Гарри. Не знаю, понимает ли он то, что понимаю я, но его рука тяжело ложится на мой затылок, поглаживает, ворошит волосы… Если бы я еще могла оглохнуть на время!

Весь окружающий мир наполняется женскими криками, стонами, всхлипываниями, ритмичным поскрипыванием дивана, сбивчивым невнятным шепотом, и всю эту какофонию прорезают, как зазубренным ножом, хриплые, короткие, исступленные приказы:

— Еще! Кричи еще!