Фандом: Гарри Поттер. Не было бы счастья, да несчастья помогли… … где-то я уже это видела … Шестая часть цикла «Спасите наши души».
Добавить в моё избранное
40 мин, 49 сек 8799
Эти — страстные и безоглядные, они ничего не смущаются и никого не стыдятся, они любят друг друга и не боятся обидеть, потому что знают: их слова будут поняты правильно. Эти двое бесстыже хвастаются своей любовью, упиваются ею, такой гордой и долгой, такой верной и проверенной, они считают ее достойной и потому не стесняются.
А я? Ведь я исстрадалась по безответной любви к Гарри, я берегла и лелеяла эту любовь с мазохистским наслаждением. И вот он, Гарри, он только что готов был взять меня, а я — отдаться. Он здесь, рядом, в темноте неясно поблескивают его очки, а щеке жарко от его дыхания. Четверть часа назад меня не волновало ничего, кроме него: хватай и беги! А что теперь?
Моя любовь — какой в ней смысл, если через двадцать лет от нее ничего не останется, кроме стыдливой неловкости? Если о ней вспоминать потом со смущенной усмешкой и краснеть от одной мысли о том, что…
Гарри не сказал, что любит. Он просто чуть меня не трахнул. А мне так хотелось, чтобы он любил, что я решила посчитать одно за другое. Значит, я ошиблась. Или нет? А если нет, то выдержит ли моя любовь испытание железом, огнем и временем? Как страшно и горько любить теперь, когда я знаю, как выглядит настоящая любовь, чем она дышит и какими словами говорит! Как страшно понимать, что твое чувство — это еще не любовь, это эскиз ее, набросок, первый шаг к ней… страшно догадаться, что этот маленький робкий любеночек может и не вырасти… не выдержать. Как стыдно любить, зная, что не справишься с любовью. Как больно любить, зная, что этому может прийти конец!
Но… значит ли это, что от любви нужно отказаться?
Смотрю на Гарри во все глаза: ох, если бы он знал, что в эту секунду я не трясусь от страха быть застуканной в полуголом виде подглядывающей за родителями — я решаю, стоит ли моя любовь к нему того, чтобы ждать? Он глядит на меня с грустной полуулыбкой и понимающе кивает.
Да разве может он такое понимать?!
— Северус! Северус, ну подожди!
Мамин полуистерический вскрик отвлекает меня от Гарри и от собственных терзаний.
— Что опять?
Вот теперь папа точно зол. Уж эту интонацию я знаю очень хорошо…
— Северус, прости, я… — мама торопливо оправляет юбки, сжимается в углу дивана. — Я не могу.
— Так.
Папа принимает позу под названием «всех убью, удин останусь»: спина прямая, ладони уперты в колени, на лицо вообще лучше не смотреть, а то икота от страха начнется.
— Мне твои истерики порядком надоели.
Истерики? Мама и истерики? Да она же всегда спокойна, как селедка под шубой!
Но мама виновато опускает глаза.
— Это не истерика. Я просто не могу.
— А утром могла?
— Утром было в спальне. Я здесь не могу. И нигде не могу! Мне все время кажется, что кто-то смотрит…
Гарри издает еле слышный стон и утыкается лбом в стенку камина.
— Ты права, это не истерика. Это паранойя!
— Да хоть шизофрения! Ты сам меня к этому приучил. Вот теперь и не жалуйся.
— А, то есть я еще и виноват!
— А кто? Я?
Молчание воцаряется такое, что я слышу, как шумит кровь в моих собственных жилах.
— Я боюсь, Северус… — мамин шепот вплетается в тишину так осторожно, что я не сразу понимаю, что тишины больше нет. — Я постоянно боюсь сделать или сказать что-то такое, что на следующий день будет растиражировано по всей стране. Я лишний раз подойти к тебе поближе боюсь — а вдруг из окошка фотокамера покажется… Не дай Мерлин где-то свольничать! Хелли заклюют, Гарри домой спокойно пройти не сможет!
Хотела бы я посмотреть на того, кто решит меня клюнуть! Кто не верит, спросите Малфоя, легко ли меня обидеть.
— Хелли заклюешь…
Папа тяжело вздыхает. Да, не так все просто в Датском королевстве… Никогда не предполагала, что у родителей могут быть такие трудности. По тому, как они общаются — вернее, не общаются почти, — я могла бы предположить все, что угодно: равнодушие друг к другу или ссору, но чтоб такое…
Мерлин мой, какой это ужас. Я несколько месяцев прятала свою любовь к Гарри, и при этом я была в школе, а он — дома, и единственный вчерашний день, когда я приехала на праздники, стал для меня мукой мученической: постоянно видеть Гарри, разговаривать с ним, и не показать ни словом, ни взглядом, что я…
За один день я едва не сошла с ума. Мои родители живут так двадцать лет.
— Послушай, ребенок…
— Мне сорок лет, какой я тебе ребенок!
— Наивный и неумный, — папа еле заметно усмехается. — Молчи и слушай, потому что я скажу это один раз и повторять не буду. Затверди, как двенадцать способов использования драконьей крови.
Мама смотрит с опаской. Ну да, я б тоже опасалась: когда папа начинает, что называется, вещать, всем в доме становится места мало… но папа хватает маму за талию и усаживает себе на колени — легко, как фарфоровую куклу.
А я? Ведь я исстрадалась по безответной любви к Гарри, я берегла и лелеяла эту любовь с мазохистским наслаждением. И вот он, Гарри, он только что готов был взять меня, а я — отдаться. Он здесь, рядом, в темноте неясно поблескивают его очки, а щеке жарко от его дыхания. Четверть часа назад меня не волновало ничего, кроме него: хватай и беги! А что теперь?
Моя любовь — какой в ней смысл, если через двадцать лет от нее ничего не останется, кроме стыдливой неловкости? Если о ней вспоминать потом со смущенной усмешкой и краснеть от одной мысли о том, что…
Гарри не сказал, что любит. Он просто чуть меня не трахнул. А мне так хотелось, чтобы он любил, что я решила посчитать одно за другое. Значит, я ошиблась. Или нет? А если нет, то выдержит ли моя любовь испытание железом, огнем и временем? Как страшно и горько любить теперь, когда я знаю, как выглядит настоящая любовь, чем она дышит и какими словами говорит! Как страшно понимать, что твое чувство — это еще не любовь, это эскиз ее, набросок, первый шаг к ней… страшно догадаться, что этот маленький робкий любеночек может и не вырасти… не выдержать. Как стыдно любить, зная, что не справишься с любовью. Как больно любить, зная, что этому может прийти конец!
Но… значит ли это, что от любви нужно отказаться?
Смотрю на Гарри во все глаза: ох, если бы он знал, что в эту секунду я не трясусь от страха быть застуканной в полуголом виде подглядывающей за родителями — я решаю, стоит ли моя любовь к нему того, чтобы ждать? Он глядит на меня с грустной полуулыбкой и понимающе кивает.
Да разве может он такое понимать?!
— Северус! Северус, ну подожди!
Мамин полуистерический вскрик отвлекает меня от Гарри и от собственных терзаний.
— Что опять?
Вот теперь папа точно зол. Уж эту интонацию я знаю очень хорошо…
— Северус, прости, я… — мама торопливо оправляет юбки, сжимается в углу дивана. — Я не могу.
— Так.
Папа принимает позу под названием «всех убью, удин останусь»: спина прямая, ладони уперты в колени, на лицо вообще лучше не смотреть, а то икота от страха начнется.
— Мне твои истерики порядком надоели.
Истерики? Мама и истерики? Да она же всегда спокойна, как селедка под шубой!
Но мама виновато опускает глаза.
— Это не истерика. Я просто не могу.
— А утром могла?
— Утром было в спальне. Я здесь не могу. И нигде не могу! Мне все время кажется, что кто-то смотрит…
Гарри издает еле слышный стон и утыкается лбом в стенку камина.
— Ты права, это не истерика. Это паранойя!
— Да хоть шизофрения! Ты сам меня к этому приучил. Вот теперь и не жалуйся.
— А, то есть я еще и виноват!
— А кто? Я?
Молчание воцаряется такое, что я слышу, как шумит кровь в моих собственных жилах.
— Я боюсь, Северус… — мамин шепот вплетается в тишину так осторожно, что я не сразу понимаю, что тишины больше нет. — Я постоянно боюсь сделать или сказать что-то такое, что на следующий день будет растиражировано по всей стране. Я лишний раз подойти к тебе поближе боюсь — а вдруг из окошка фотокамера покажется… Не дай Мерлин где-то свольничать! Хелли заклюют, Гарри домой спокойно пройти не сможет!
Хотела бы я посмотреть на того, кто решит меня клюнуть! Кто не верит, спросите Малфоя, легко ли меня обидеть.
— Хелли заклюешь…
Папа тяжело вздыхает. Да, не так все просто в Датском королевстве… Никогда не предполагала, что у родителей могут быть такие трудности. По тому, как они общаются — вернее, не общаются почти, — я могла бы предположить все, что угодно: равнодушие друг к другу или ссору, но чтоб такое…
Мерлин мой, какой это ужас. Я несколько месяцев прятала свою любовь к Гарри, и при этом я была в школе, а он — дома, и единственный вчерашний день, когда я приехала на праздники, стал для меня мукой мученической: постоянно видеть Гарри, разговаривать с ним, и не показать ни словом, ни взглядом, что я…
За один день я едва не сошла с ума. Мои родители живут так двадцать лет.
— Послушай, ребенок…
— Мне сорок лет, какой я тебе ребенок!
— Наивный и неумный, — папа еле заметно усмехается. — Молчи и слушай, потому что я скажу это один раз и повторять не буду. Затверди, как двенадцать способов использования драконьей крови.
Мама смотрит с опаской. Ну да, я б тоже опасалась: когда папа начинает, что называется, вещать, всем в доме становится места мало… но папа хватает маму за талию и усаживает себе на колени — легко, как фарфоровую куклу.
Страница 8 из 12
