Фандом: Гарри Поттер. Не было бы счастья, да несчастья помогли… … где-то я уже это видела … Шестая часть цикла «Спасите наши души».
Добавить в моё избранное
40 мин, 49 сек 8798
Такой отчаянно любимый. Такой мой.
Я нежилась под его взглядом, я истекала нетерпением, я тихонько мурчала, когда он избавился наконец от рубашки, и я смогла свободно гладить его плечи, я дрожала, принимая новый поцелуй, и пела кровь: ликуй, сумасшедшая счастливица! Под тяжестью его тела и собственного желания я потеряла последнюю стыдливость, только бы случилось наконец, случилось то, после чего нет возврата, и то, после чего либо любовь, либо ненависть!
— Принцесса… — шепот перешел в стон, в хрип, в рык. — Принцесса!
Обнимает почти до боли, но я хочу еще больнее, еще ближе…
— Гермиона…
Что… при чем тут мама?!
— Север… ммм… Северу… ну подожди…
Ой, мама!
Гарри дергается и замирает, а потом плотно зажимает мне рот ладонью и вместе со мной валится на пол за диван — я от неожиданности даже «мяу» сказать не успела.
В передней неразборчивый шум, хлопок двери. Мамин голос — незнакомый, с игриво-обольстительной хрипотцой, медово-тягучий, шелестящий, но это определенно мамин голос:
— Северус… Севе… о-ох!
Гарри делает большие глаза и беззвучно ругается, притискивая меня к ковру. Да понятно, что нужно сидеть тише Сектумсемпры…
— Северус!
— Помолчи…
— Ты мне на подол наступил!
Ой! На это умопомрачительное мамино платье! Папа в душе варвар, я всегда это знала.
— К черту подол…
Родители вваливаются в гостиную, и по неровным шагам слышно, что передвигаются они как-то сумбурно и торопливо. А Гарри хватает меня в охапку и отползает задом в угол между камином и книжной полкой — молодец, этот угол самый темный, туда даже солнечный свет не всегда добирается… Сбежать мы точно не успеем.
— Северус, ну подожди…
— Чего?
Ой, как папа недоволен!
— Ну не здесь же!
— Почему?
— А-ах… Хелли дома… уви… увидит…
— Большая девочка, пусть видит и учится.
Или как раз очень доволен? Чтобы папа разговаривал вот так, непривычно низко, чуть хрипловато, с придыханием, так плавно, я тоже слышу впервые. В панике смотрю на Гарри — а у него выражение лица какое-то очень нехорошее, словно он прилюдно оконфузился самым неприличным образом, и ему это не впервой. Он медленно качает головой и сильнее вжимает меня в гобелен, словно стараясь протолкнуть между досками стены на улицу и следом просочиться.
Да я уже и сама готова просочиться, потому что родители валятся на тот самый диван, за которым мы с Гарри притворялись ворсинками ковра, и на слабые мамины протесты папа почти угрожающе рычит:
— Никто не помешает мне заняться любовью с собственной женой в собственном доме!
Мама смеется:
— А ты не думаешь, что…
— Ты знаешь, о чем я сейчас думаю!
Гарри дышит тяжело и с присвистом, а я вообще стараюсь не дышать: мама откидывается на диванную подушку, и папа нависает над ней точно так, как Гарри только что склонялся ко мне, и так же целует шею, оголенное плечо, грудь над кромкой лифа… мамины руки на темной папиной мантии кажутся неестественно-белыми в полутьме гостиной.
Папа поводит плечами, пытаясь избавиться от этой мантии, ворчит досадливо, а под мамиными руками она сползает легко и быстро, оседает на пол тяжелой бесформенной грудой.
— Северус…
— Заткнись.
Во нормально! Хорошая такая предсексовая романтика! Скашиваю глаза на Гарри — он криво ухмыляется. А я за такое вдарила бы, между прочим, со всей страстью! С грубиянами у меня разговор короткий.
— Северус!
— Да можешь ты помолчать или нет?
— Да я-то могу, но ты тогда застежку на платье до послезавтрашнего утра искать будешь.
— Делать мне нечего — застежки твои отыскивать…
— Угу. А как ты его расстегивать собрался?
— Делать мне нечего — расстегивать…
Мамины юбки шумно вздымаются вверх пышным ало-белым ворохом.
— Северус! Я задохнусь!
Папин голос звучит приглушенно из-под ткани:
— Наконец-то замолчишь…
— Скотина-а-ахххх…
Чувствую, как глаза лезут на лоб.
Это не мои родители. Я не знаю этих людей. Мои родители — сдержанные и чопорные, я никогда не видела, чтобы они касались друг друга с малейшим намеком на интимность. Никаких поцелуйчиков, никаких обнимашек, ни одного лишнего жеста или слова. Мои родители на людях — даже при мне! — ведут себя, как чужие! Они держатся друг от друга на гриффиндорском расстоянии, они держатся друг с другом сухо и делово, они никогда не подали ни единого повода для скабрезных сплетен. Родительская спальня всегда под замком и тридцатью тремя заклятиями, я до сих пор недоумеваю — что они там такого прячут. Свою любовь? Разве любви следует стыдиться?
Так вот, эти двое, этот мужчина и эта женщина, не имеют ничего общего с моими родителями.
Я нежилась под его взглядом, я истекала нетерпением, я тихонько мурчала, когда он избавился наконец от рубашки, и я смогла свободно гладить его плечи, я дрожала, принимая новый поцелуй, и пела кровь: ликуй, сумасшедшая счастливица! Под тяжестью его тела и собственного желания я потеряла последнюю стыдливость, только бы случилось наконец, случилось то, после чего нет возврата, и то, после чего либо любовь, либо ненависть!
— Принцесса… — шепот перешел в стон, в хрип, в рык. — Принцесса!
Обнимает почти до боли, но я хочу еще больнее, еще ближе…
— Гермиона…
Что… при чем тут мама?!
— Север… ммм… Северу… ну подожди…
Ой, мама!
Гарри дергается и замирает, а потом плотно зажимает мне рот ладонью и вместе со мной валится на пол за диван — я от неожиданности даже «мяу» сказать не успела.
В передней неразборчивый шум, хлопок двери. Мамин голос — незнакомый, с игриво-обольстительной хрипотцой, медово-тягучий, шелестящий, но это определенно мамин голос:
— Северус… Севе… о-ох!
Гарри делает большие глаза и беззвучно ругается, притискивая меня к ковру. Да понятно, что нужно сидеть тише Сектумсемпры…
— Северус!
— Помолчи…
— Ты мне на подол наступил!
Ой! На это умопомрачительное мамино платье! Папа в душе варвар, я всегда это знала.
— К черту подол…
Родители вваливаются в гостиную, и по неровным шагам слышно, что передвигаются они как-то сумбурно и торопливо. А Гарри хватает меня в охапку и отползает задом в угол между камином и книжной полкой — молодец, этот угол самый темный, туда даже солнечный свет не всегда добирается… Сбежать мы точно не успеем.
— Северус, ну подожди…
— Чего?
Ой, как папа недоволен!
— Ну не здесь же!
— Почему?
— А-ах… Хелли дома… уви… увидит…
— Большая девочка, пусть видит и учится.
Или как раз очень доволен? Чтобы папа разговаривал вот так, непривычно низко, чуть хрипловато, с придыханием, так плавно, я тоже слышу впервые. В панике смотрю на Гарри — а у него выражение лица какое-то очень нехорошее, словно он прилюдно оконфузился самым неприличным образом, и ему это не впервой. Он медленно качает головой и сильнее вжимает меня в гобелен, словно стараясь протолкнуть между досками стены на улицу и следом просочиться.
Да я уже и сама готова просочиться, потому что родители валятся на тот самый диван, за которым мы с Гарри притворялись ворсинками ковра, и на слабые мамины протесты папа почти угрожающе рычит:
— Никто не помешает мне заняться любовью с собственной женой в собственном доме!
Мама смеется:
— А ты не думаешь, что…
— Ты знаешь, о чем я сейчас думаю!
Гарри дышит тяжело и с присвистом, а я вообще стараюсь не дышать: мама откидывается на диванную подушку, и папа нависает над ней точно так, как Гарри только что склонялся ко мне, и так же целует шею, оголенное плечо, грудь над кромкой лифа… мамины руки на темной папиной мантии кажутся неестественно-белыми в полутьме гостиной.
Папа поводит плечами, пытаясь избавиться от этой мантии, ворчит досадливо, а под мамиными руками она сползает легко и быстро, оседает на пол тяжелой бесформенной грудой.
— Северус…
— Заткнись.
Во нормально! Хорошая такая предсексовая романтика! Скашиваю глаза на Гарри — он криво ухмыляется. А я за такое вдарила бы, между прочим, со всей страстью! С грубиянами у меня разговор короткий.
— Северус!
— Да можешь ты помолчать или нет?
— Да я-то могу, но ты тогда застежку на платье до послезавтрашнего утра искать будешь.
— Делать мне нечего — застежки твои отыскивать…
— Угу. А как ты его расстегивать собрался?
— Делать мне нечего — расстегивать…
Мамины юбки шумно вздымаются вверх пышным ало-белым ворохом.
— Северус! Я задохнусь!
Папин голос звучит приглушенно из-под ткани:
— Наконец-то замолчишь…
— Скотина-а-ахххх…
Чувствую, как глаза лезут на лоб.
Это не мои родители. Я не знаю этих людей. Мои родители — сдержанные и чопорные, я никогда не видела, чтобы они касались друг друга с малейшим намеком на интимность. Никаких поцелуйчиков, никаких обнимашек, ни одного лишнего жеста или слова. Мои родители на людях — даже при мне! — ведут себя, как чужие! Они держатся друг от друга на гриффиндорском расстоянии, они держатся друг с другом сухо и делово, они никогда не подали ни единого повода для скабрезных сплетен. Родительская спальня всегда под замком и тридцатью тремя заклятиями, я до сих пор недоумеваю — что они там такого прячут. Свою любовь? Разве любви следует стыдиться?
Так вот, эти двое, этот мужчина и эта женщина, не имеют ничего общего с моими родителями.
Страница 7 из 12
