Луна в пруду

Луна в пруду

— Уже уходишь? — сонно спросил Люциус. Свернувшись клубочком на огромной кровати, с разметавшимися по подушке волосами, он казался маленьким и хрупким, как дорогая фарфоровая кукла… Северус сглотнул.

— Слишком много дел, — небрежно бросил он, застегивая манжету.

— Как всегда, — пробормотал Люциус, привычно подгребая его пустую подушку под живот и отворачиваясь, чтобы спать дальше. Пока он делал это, скомкавшееся одеяло окончательно сбилось, и его худая спина словно резким белым мазком нарушила полутемноту комнаты. Не в силах отвести взгляда, Северус застыл и несколько минут рассматривал спину Люциуса, прослеживая путь вдоль впадинки позвоночника от шеи со следами засосов до аккуратных ягодиц. На бедре чуть пониже талии остались синяки: Северус слишком сильно притиснул его к себе, кончая, а кожа у Люциуса очень нежная… везде.

Опомнившись, он обнаружил, что вновь расстегнул манжету и теперь вертит в пальцах серебряную запонку с желтым топазовым глазком.

— Дела, — повторил он чуть громче и, решительно повернувшись, сделал шаг к двери.

— Я тебя люблю, Сев, — донеслось ему в спину.

Северус вздрогнул, отворил дверь и вышел. В длинном извилистом потайном коридоре, который должен был вывести его в сад Малфой-мэнора, чадили факелы. По крайней мере, можно притвориться, что в том, что слезятся глаза, виноват дым…

Конечно же, он соврал. Не было у него никаких дел. Во всяком случае, таких, ради которых стоило бы вылезать из теплой постели. Но он должен подумать. А думать рядом с Люциусом нельзя. Люциус — это слишком много… во всех смыслах. Слишком много и слишком… хорошо, чтобы обдумывать, как в очередной раз все сломать.

Потайной ход выводил к скрытой в зарослях боковой дорожке, через которую можно было попасть на липовую аллею. Едва Северус ступил на землю, как кусты рододендронов зашумели, и ветви, еще не успевшие как следует покрыться листьями, раздвинулись перед ним. Среди них тут и там стали вспыхивать зачарованные фонарики, указывая путь.

Сад Малфой-мэнора почему-то его любил, даром что огромное количество растений отсюда шло на ингредиенты, и, по всем понятиям, этот большой живой организм должен был обижаться. И разгадать, почему это не так, наверное, было так же сложно, как понять причины, по которым к нему так относился Люциус.

Северус остановился, чтобы глотнуть пахнущего весенней сыростью воздуха, но что-то мешало дышать. Он чувствовал себя так, словно бы снитч поймал, как когда-то Поттер, ртом, и тот на мгновение застрял в горле, а затем провалился куда-то внутрь и стал трепыхаться там, взрезая дыхательные пути своими жесткими крыльями. Он потер шею, как будто бы это могло помочь, и, вслушиваясь в ночные звуки, пошел к аллее.

Ветра не было, и, когда приветственные шепотки кустов смолкли, на сад упала мертвая тишина. Один раз ее нарушил далекий звук колокола. Это часы на ратуше в городке за много миль от Малфой-мэнора прозвонили три утра. Когда-то этот городок принадлежал Малфоям, как и многие другие земли вокруг. Однако ко времени его знакомства с Люциусом от былого великолепия осталась, дай Бог если десятая часть.

Выйдя на аллею, Северус пересек ее и почти сразу же вновь нырнул в проем между длинными тонкими стволами. Еще одна потайная тропинка вывела его к пруду. Точнее, к большой круглой беседке на его берегу. Зачарованные фонарики остались далеко позади, и теперь Северус ориентировался по лежавшим на воде лунным бликам. Пользоваться Люмосом он не хотел по нескольким причинам. Во-первых, он видел в темноте достаточно хорошо, а во-вторых, если ты держишь Люмос, то не можешь воспользоваться палочкой для другого заклинания. В нескольких метрах от беседки, скрытой буйно разросшимися ивами, пролегала граница аппарации «для своих». Конечно, чары оповестили бы Люциуса, вздумай в мэноре ночью появиться кто угодно, хоть сам Лорд, и все-таки на одну лишь родовую магию Северус не полагался никогда. На своем веку он достаточно насмотрелся на волшебников, которые с легкостью нарушали чужие границы.

Проверив берег поисковыми и опознающими заклинаниями, Северус вернулся к беседке. Внутри стояли большой круглый стол и несколько скамей. Северус сел на одну из них, лицом к пруду, прислонился затылком к ажурным деревянным перилам, с которых давно сыпалась труха, и провел ладонью по шершавой поверхности стола, по расходящимся во все стороны мелким и крупным трещинам. Он знал каждую из них так хорошо, что мог вспомнить их рисунок с закрытыми глазами. Здесь, на этом столе, душным летним вечером 15 лет назад, он взял Люциуса в первый раз…

Казалось бы, тоже не лучшее место, чтобы думать: он слишком хорошо помнил все. Люциус — стонущий, подставляющий свое тело под его руки, с абсолютно безумным взглядом, почти безвольный, раздвигающий ноги — сам, обхватывающий ими Северуса, вжимающий в себя. И мысль только одна: успеть, потому что помилование может оказаться лишь короткой отсрочкой.